Книга Избранная, страница 173 – Юлия Белова

— Обещай мне… — начал он.

— Что? — Анна подалась вперёд, боясь упустить каждое слово.

— …что ты не сдашься. Что ты будешь бороться. Даже если меня не станет. Прошу… позаботься об Аркахалле.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Анна подняла взгляд.

В её глазах — боль, страх, но и решимость.

Она знала: это не просьба.

Это — завещание.

Последнее желание человека, который любил её больше жизни.

И она ответит.

Обязательно ответит.

Потому что иначе — нельзя.

Этот разговор истощил его до дна.

Одаш медленно закрыл глаза. Его дыхание, и прежде тяжёлое, стало ещё прерывистее — теперь каждый вдох сопровождался глухим, надсадным хрипом, будто воздух с трудом пробивался сквозь сдавленные лёгкие. Но даже в этом угасающем теле жила непоколебимая воля: пальцы по‑прежнему сжимали её руку — слабо, но цепко, словно он боялся отпустить её хоть на миг.

Тишина.

Лишь его дыхание — неровное, рваное — наполняло комнату, как последний отзвук далёкого шторма.

— Не надо слёз, — спустя долгое, тягучее мгновение снова прозвучал его голос — тихий, но удивительно ясный. — Не надо грустить, любимая. Совсем скоро я воссоединюсь с нашим сыном. О большем и мечтать не смею…

Он сделал паузу, будто собирая остатки сил для самого важного.

— А сейчас… спой мне, моя фея…

Анна вздрогнула.

Эти слова — её слова, их тайный язык любви — пронзили сердце острой, сладкой болью.

Она вытерла слёзы — не смахнула, а именно вытерла, решительно, будто стирая последние следы слабости. Поднявшись с колен, она осторожно прилегла рядом с ним, положив голову на его плечо, а руку — на грудь.

Под ладонью едва‑едва билось сердце.

Слабое, неровное, но живое.

И это сердце — целиком, без остатка — принадлежало ей.

Анна поцеловала его в лоб — нежно, как будто боялась причинить боль даже этим прикосновением. Потом закрыла глаза и запела.

Её голос — тихий, дрожащий, но чистый — разлился по комнате, как лунный свет по водной глади. Это была их песня — та самая, которую она пела в саду в ту ночь, когда они впервые встретились.

Те, кто слышал её — лекарь за дверью, Ферухе в углу, стражники— опускали глаза. В их взглядах стояли слёзы, которые они не решались выпустить. Сердце сжималось от боли, от бессилия, от осознания: ничего нельзя изменить.

Но такова была воля Рохана.

Такова была судьба.

* * *

Поздно ночью…

Когда луна уже склонилась к горизонту, а тени в комнате стали особенно густыми и глубокими, Анна осторожно выскользнула из объятий мужа.

На мгновение она замерла.

Пристально, жадно, до последней черточки вглядывалась в его лицо.

В эти брови, чуть приподнятые в вечной задумчивости.

В линию губ, которая даже сейчас, в полусне, сохраняла лёгкую, почти незаметную улыбку.

В тени под глазами — следы бессонных ночей и тяжких раздумий.

Она хотела запомнить всё.

Запечатлеть в памяти, в сердце, в каждой клеточке души — лицо того, кто стал для неё всем.

Тихо, почти беззвучно, она прошептала:

— Прощай, любовь моя.

И вышла.

У дверей, как незыблемая скала, стоял Чоксо. Его глаза — холодные, настороженные — скользнули по её лицу, но он не произнёс ни слова.

У окна, в кресле, дремал Сайс. Услышав, что дверь спальни приоткрылась, он тут же вскочил, будто его разбудил не звук, а сама тревога, витавшая в воздухе.

— Повелитель спит, — тихо сказала Анна. — Пожалуйста, присмотрите за ним.