Книга Избранная, страница 180 – Юлия Белова

Когда всё закончилось, она уже не кричала. Не сопротивлялась. Силы иссякли, оставив лишь тяжёлую пустоту. Как только евнухи отпустили её, она села, свесив ноги с края кровати. Руки безвольно упали на колени, голова опустилась, пряча лицо в тени.

Лекарь тем временем отчитывался перед Ферухе. Его слова звучали глухо, словно сквозь вату. Но по взгляду Ферухе — холодному, торжествующему — Амалия поняла: её игра окончена.

Через три дня Повелитель Одаш Баладжар ушёл из жизни.

Он скончался тихо — во сне, с лёгкой улыбкой на губах. Рядом, склонившись над ложем, пребывала его любимая фея, словно пытаясь удержать душу, уже готовую отлететь в неведомые дали.

Столица погрузилась в безмолвный траур. Веселье замерло, будто скованное ледяным дыханием скорби. Музыка умолкла, смех растворился в тяжёлой тишине. По всему городу флаги опустились до половины древка, словно склонили головы в прощальном поклоне.

Во дворце всё преобразилось в знак печали. Яркие одежды сменились на траурные, строгие, как сама смерть. Зеркала, некогда отражавшие блеск придворной жизни, теперь были задрапированы чёрным бархатом. Украшения, переливы драгоценных камней — всё скрылось из виду, будто сама роскошь стыдилась своего сияния в час утраты.

То здесь, то там раздавался тихий плач — негромкий, сдержанный, но оттого ещё более пронзительный. Люди оплакивали правителя, который правил недолго — каких‑то пару‑тройку лет, — но успел посеять в сердцах подданных искреннюю любовь и преданность.

Повелителя облачили в лучшие одежды, подобающие его сану. В руках он сжимал меч — символ власти и доблести, который сопровождал его при жизни и теперь провожал в последний путь. Вокруг гроба разложили свежие цветы, чьи нежные лепестки контрастировали с холодным блеском свечей.

Рядом с гробом стояла золотая чаша. По древнему обычаю каждый, кто приходил проститься, должен был положить в неё монету — чтобы облегчить душе усопшего путь в загробный мир. Звон металла, падающего на дно чаши, сливался с приглушёнными голосами молящихся, создавая странный, почти ритуальный аккомпанемент.

Для семьи было отведено особое место чуть в стороне. Там, склонив колени, они должны были молиться о душе Повелителя все пять дней прощания. Лишь на пятый день разрешалось предать тело земле — считалось, что именно столько времени требуется душе, чтобы окончательно попрощаться с этим миром и спокойно уйти в сады Рохана, где ждут её покой и блаженство.

Главный жрец без устали читал молитвы над телом усопшего. Его голос, низкий и размеренный, наполнял зал, сплетаясь с мерцанием свечей и ароматом цветов. Анна и Айдан, склонив головы, молились вместе с ним. Их фигуры, застывшие в скорбной позе, казались вырезанными из одного камня — столь неподвижны и сосредоточенны они были.

Для старшей наложницы сделали исключение — её беременность требовала бережного отношения. Она оплакивала своего господина в уединении своих покоев, погружённая в тишину и полумрак. Так повелела Анна — и в этом распоряжении сквозила не только забота, но и неумолимая логика власти: даже в скорби нужно соблюдать порядок, даже в трауре — следовать установленным правилам.

Наступил час последнего прощания.

Процессия, провожающая Повелителя в неведомый край, растянулась вдоль всей главной улицы столицы — бесконечная, как сама скорбь. Люди стояли плотными рядами, опустив головы; ветер тихо шевелил траурные ленты, и казалось, будто сам воздух пропитан тихим плачем.