Книга Помещица, страница 62 – Инна Дворцова

Я обошла поместье по периметру. Касалась ладонью старых яблонь в саду, которые помнили ещё мою прабабку. Шептала им слова благодарности, просила их выстоять. Спустилась к реке, чьи воды теперь текли медленно и тяжело, словно в них скопилась вся усталость этой земли. Стояла на берегу и смотрела, как тёмная вода уносит последние отблески звёзд. Может быть, завтра утром она понесёт и мою кровь.

Вернувшись в дом, я на цыпочках поднялась на второй этаж, в детское крыло. Там, в большой комнате, переделанной из бального зала, в своих кроватках спали дети. Сироты, которых война и Разлом вырвали из их домов и бросили на произвол судьбы. Они тихо сопели, кто-то улыбался во сне, кто-то хмурился. Их сны были спокойны. Я знала почему.

В углу, у большого окна, свернувшись в огромный пушистый клубок, дремал кот Баюн. Его усы подрагивали, а из груди доносилось ровное, басовитое мурчание, похожее на гудение органа. Эта песня отгоняла кошмары.

А над кроватками, словно лёгкая дымка, вились едва заметные серебристые нити, которые плела Дрёма, убаюкивая каждого ребёнка, даруя ему покой. Я смотрела на этих невинных, беззащитных детей и понимала, что сражаюсь не за абстрактные понятия вроде «долга» или «чести рода». Сражаюсь за их право проснуться завтра утром. За их право на спокойные сны.

Тихо прикрыла дверь и пошла дальше по коридору. Под дверью в комнату Вари и Степана пробивалась узкая полоска света. Я знала, что она не спит. Осторожно постучала.

— Войдите, — раздался её тихий голос.

Варя сидела на кровати в ночной рубашке, обхватив колени руками. Степан спал в их новом домике, который построил собственными руками. А Варя была здесь, в своей старой комнате, одна. Ждала меня.

Я подошла и села рядом. Мы не сказали ни слова. В словах не было нужды. Она просто взяла мою руку, и её пальцы были тёплыми и сильными. Мы сидели в тишине, глядя на огонёк свечи, и в этом молчании всё было: судьба, страх, надежда. Наконец, я поднялась. Варя встала вместе со мной. Она обняла меня, крепко, отчаянно, будто пытаясь влить в меня часть своей силы.

— Возвращайся, — прошептала она мне в самое ухо. Это была мольба.

— Постараюсь, — также тихо ответила я и вышла.

Последним моим пристанищем стала кухня. Сердце дома. В очаге ещё тлели угли, и было тепло. У стола сидели двое: Лукерья, наша дворовая, перебирала какую-то сушёную траву, а на своей любимой лавке у печи, поджав под себя ноги, восседал Тихон.

Домовой был непривычно серьёзен. Его озорные глаза-угольки смотрели строго, борода не была растрёпана, а аккуратно заправлена за пояс. Он не стал ворчать или подшучивать надо мной.

— Бродишь, хозяюшка? — проскрипел он. — Думы думаешь?

— Прощаюсь, Тихон, — честно ответила я, присаживаясь на табурет напротив него.

Лукерья подняла на меня свои выцветшие глаза, полные молчаливого сочувствия, и покачала головой.

Тихон крякнул и поскрёб в бороде.

— Дело твоё такое… прощальное. Великое дело. А наше — малое. Домашнее.

Он посмотрел на меня в упор, и я впервые увидела в его крошечных глазках древнюю силу, которая держала эти стены веками.

— Ты знай, хозяюшка, — сказал он твёрдо, без тени своей обычной ворчливости. — Если что… если вдруг сила твоя дрогнет, или вражья прорвётся… мы дом удержим. Сколько сможем. Я, да Лукерья, да все, кто тут корнями врос. Стены грызть будут, а мы не пустим. Поняла?