Книга Помещица, страница 85 – Инна Дворцова

Сила, которую я вливала в землю, иссякла. Связь оборвалась. Семя в земле молчало. Оно было мёртвым, как и почва вокруг, как и моя надежда. Земля не откликалась, оглушённая горем и скверной. Мои пальцы, прижатые к ней, чувствовали только холод камня и абсолютную пустоту. Всё было кончено. Мы проиграли.

Грохот битвы вернулся, но теперь он звучал иначе. Это был уже не шум яростного сопротивления, а треск ломающегося хребта нашего войска. Я подняла голову. Линия обороны, которую так отчаянно держали гвардейцы и ветераны, рассыпалась.

Предательство Верницкого и его людей стало тем камнем, что вызвал лавину. Культисты, получив подкрепление изнутри, прорвали строй. Я видела, как падают наши солдаты, как Дорохов, бледный, с тонкой струйкой крови, текущей из носа, с трудом удерживает в пространственной ловушке крылатого демона, но уже не может остановить остальных.

Всё было кончено. И посреди этого ада, посреди агонии нашего мира, стоял Сергей, которого не касался хаос.

Он стоял у самого края Разлома, спиной к фиолетовому мареву, и смотрел на поле боя с выражением… удовлетворения. Он упивался этим зрелищем. На его лице играла спокойная, почти нежная улыбка. Он смотрел на смерть моих людей, на моё отчаяние, на рушащийся мир и был счастлив.

Вся эта битва, все эти смерти были для него лишь прелюдией. Увертюрой к его главному триумфу. Он поднял обсидиановый клинок, и чёрное лезвие поглотило багровый свет. Его взгляд нашёл меня сквозь дым и боль.

— Ты пыталась спасти этот мир, Лиза, — его голос прозвучал удивительно ясно и спокойно в общем грохоте. — А я его заменю.

С этими словами он медленно, с наслаждением, провёл клинком по своему запястью. Тёмная, почти чёрная кровь хлынула из раны, но не упала на землю. Она потекла вверх, против всех законов природы, обвивая его руку, словно живая змея.

Холод. Абсолютный, вселенский холод, который просочился в меня, замораживая саму душу. Он всё продумал. Каждую деталь. Каждое страдание. Сергей поднял клинок. На его лице было выражение фанатичного экстаза. Он ждал этого всю свою жизнь.

— Я Краеугольный Камень! Я дверь! — выкрикнул он, и его голос сорвался на визг.

С последним звуком он вонзил обсидиановый клинок себе в сердце.

Это был звук трескающегося стекла. Звук разрываемой ткани мироздания.

Сергей не закричал от боли. Вместо крика из его горла вырвался низкий, вибрирующий гул, от которого задрожала земля. Он выгнулся дугой, его тело начало корчиться в неестественных конвульсиях. Я видела, как под его кожей что-то движется, ломая кости, растягивая мышцы.

Чёрные вены, как ядовитый плющ, оплели его шею, лицо. Его прекрасные черты исказились, поплыли, словно восковые. Рот растянулся в нечеловеческой гримасе, глаза закатились, и глазницы наполнились пульсирующей фиолетовой тьмой.

Его тело росло, вытягивалось. Кожа лопалась, и из-под неё лезли не мышцы, а сгустки мрака, шипы из обугленной кости. Доспехи, что он носил, с треском разлетелись, не выдержав чудовищного преображения. То, что стояло перед нами, уже не было Сергеем Воронцовым.

Это было существо из чистого ужаса, сотканное из теней и отчаяния. Высокое, непропорциональное, с длинными, когтистыми руками, оно сохранило лишь отдалённое, пародийное сходство с человеком, которым было когда-то. И в центре этой кошмарной фигуры, на месте сердца, тускло пульсировал обсидиановый клинок — его новый центр, его новая душа.