Книга Тихие люди, страница 110 – Пол Клив

Прохожу по дому. Он претерпел новую трансформацию. Поменялись тон, свет, ощущение. Ковер в гостиной, под разбитым окном, усыпан осколками. Занавеска колышется на ветру, рвется на куски, зацепившись за застрявшие в раме осколки стекла. Кирпич валяется на полу, немного не долетев до одного из диванов. Я поднимаю планшет, чтобы пролистать последние новости. Есть репортажи от жилища Лукаса Питтмана. Совершенно нормальный дом на совершенно нормальной улице; соседи говорят, что хозяин всегда был очень тих, правда, казался немного странным. Есть репортаж об аресте Спенсера Баркли (и там тоже показан его дом, еще один совершенно нормальный дом на совершенно нормальной улице). По уверениям соседей, Баркли тоже был довольно тихим парнем и ничуть не странным.

Тихие люди. Они оба.

С помощью телефонной книги и карт «Гугла» я доподлинно выясняю, где эти «нормальные» дома расположены.

Переодеваюсь во все темное. Надеваю бейсболку и сую в карман бумажник. Пока заряжается мой телефон, я методично сливаю в раковину содержимое бутылок виски и джина. Собираю все необходимое в спортивную сумку, но еще прежде, чем успеваю уйти, раздается стук в дверь. Полицейские не подпустили бы никого, кто не имеет полного права здесь находиться, и я открываю ее.

— Сейчас не самое подходящее время, Андре.

— Оно не лучшее для всех нас, Кэм. Ты пригласишь меня войти?

Перешагнув порог, Андре проходит мимо меня, и я тащусь за ним на кухню. Он распахивает холодильник, достает пару бутылок пива, открывает их и протягивает мне одну. Встает, привалившись к кухонной стойке, а я опираюсь о край стола, и никто из нас не подносит пиво к губам.

— Я знаю, о чем ты думаешь, – объявляет он.

— Нет, не знаешь.

— В армии мне приходилось терять людей, – говорит Андре. – Хороших людей. В разных уголках мира. Один из них умер у меня на руках. Мы были на патрулировании, и мой приятель… Рич Честерфилд… наступил на мину. Только что был рядом, а в следующий миг исчез: бах, и он растворяется в облаке крови, дыма и песка. Потом облако осело… и, в общем, Рич вовсе не исчез, он все еще был там, лежал на земле, кричал, обе ноги оторваны. Мы велели ему держаться, дескать, он выживет, но уже знали, что ему конец, и он тоже это знал. Единственное, что было в наших силах, – это держать его за руки, не дать ему умереть в одиночестве. И каждый вечер, перед сном, я молюсь за Рича. Еще совсем недавно я считал тот давно прошедший день худшим в своей жизни.

Андре подводит свою историю к кульминации. Я не тороплюсь, пусть и он не спешит. Андре выпивает половину своего пива и ставит бутылку на стойку.

— Дело в том, что такие события меняют человека. Остается только гадать, каким человеком я стал бы, не случись этого тогда. Мы прошли всевозможные учения и тренировки, закаляя себя, но в ту ночь, после того как нас спасли, я сломался. Думал, что все кончено. Я помню те мрачные мысли, они и сейчас колокольным звоном звучат в моей голове. Исковерканные мысли. Сначала я хотел отомстить всем, кто причастен к смерти Рича. Мне хотелось броситься туда, паля из автомата во все стороны, потому что я полагал свою боль щитом, который делал меня непобедимым. Был абсолютно уверен в этом. В тот момент я не сомневался, что сумею пройти через остальную часть минного поля под шквальным огнем и не получить ни царапины. Мой гнев, моя скорбь ослепляли меня. Ничто из моих былых переживаний не сравнится с тем, что я чувствую сегодня, и уж тем более с тем, что чувствуешь ты. Но ты должен знать: твоя боль – не щит. Совсем наоборот. Нестерпимая боль порождает в голове мысли, которые имеют полное право там возникать, но их нельзя принимать за чистую монету. У тебя нет такого права. У тебя все еще есть Лиза. Она – боец, но теперь ты понадобишься ей сильнее, чем когда-либо. Так вот… Какие бы мысли у тебя ни завелись, – говорит Андре, кивая в сторону моей собранной сумки, стоящей в дверном проеме гостиной, – лучше выбрось их из головы.