Книга Дневник мертвых бывших, страница 119 – Эмма Шиммерман

Я испускаю долгий судорожный вздох, чувствуя, как подступает головная боль, когда адреналин выходит из моего организма. Теперь я совсем не уверена, стоит ли за всем этим Майлз или нет.

— Говоря о Грэме, – продолжает Эшер. – Ты никогда не угадаешь, кто сегодня его гость.

Он провожает меня вокруг стены и назад в толпу по направлению к Тай, Остин и… Грэму.

— Слоан! – Остин машет рукой, подзывая нас. – Вот парень, с которым я встречаюсь, Грэм. Это открытие его галереи.

Мои глаза широко распахиваются, когда я обвожу взглядом Грэма и Остин бок о бок. Глаза Грэма распахиваются, когда он видит меня, совсем как у Холланда. Сюрпризы на каждом углу. Он открывает рот, но я протягиваю руку, прежде чем он успевает что-либо сказать.

— Слоан Сойер, – представляюсь я. Моя рука все еще дрожит после столкновения с Майлзом.

Грэм смекает, что к чему, и берет мою руку.

— Грэм Монтерра. Приятно с вами познакомиться.

— Ваши работы… – Я осматриваюсь, пытаясь найти слово, любое слово. Просто выбери слово, Слоан. – Хорошие. – Хорошие? Я хочу быть писательницей, и лучшее, что я могу придумать, – это «хорошие».

— Вы так думаете? Спасибо. Кто-то однажды сказал мне, что это коллекция сделанного через жопу мусора, который не смог бы пробудить эмоции даже у простейших существ и, похоже, нарисован со всей утонченностью зубной щетки.

А вот это было лучшим, что я смогла придумать. Я удивлена, что он помнит это слово в слово.

Лицо Остин кривится от отвращения.

— Какая старая завистливая сучка сказала тебе такое?

Грэм лишь смотрит на меня, и я готовлюсь к тому, что меня изобличат за мои же слова.

— Не могу припомнить, – говорит он. – Но, думаю, в то время я это заслужил. И мне никогда не довелось сказать тому человеку, что я сожалею.

Я моргаю, глядя на него.

— Уверена, кто бы это ни был… он сказал бы, что все прощено.

Грэм кивает в знак понимания, прежде чем кто-то оттаскивает его ради сделки. Тай и Остин идут к бару, а Эшер уместно кладет руку мне на талию, чтобы увести меня прочь. Я убираю его руку.

— Границы, – напоминаю ему я.

Мы бредем по галерее, и моя голова кружится от разговора не только с Майлзом, но и с Грэмом.

— Итак, каково это? – спрашивает Эшер.

Но я не знаю, на что он в данный момент намекает. Так что я спрашиваю:

— Каково что?

— Грэм теперь такой успешный, – говорит он. – Интересно, секс с тобой делает мужчин такими обаятельными или они расцветают уже после тебя?

Я хлопаю его по предплечью, сильно:

— Он всегда был талантливым, придурок.

Эшер смеется:

— Итак, что же тогда произошло? Как он очутился в твоем дневнике?

— Ты помнишь тот большой костер, который мы развели в конце второго курса?

— Ага…

— Мы сжигали одну из его картин.

Эшер хмурится:

— Картину, изображающую что?

— Для экспозиции на последнем курсе Грэм демонстрировал человеческую форму. Обнаженную человеческую форму. Мою и многих других. Выставленную на всеобщее обозрение.

Эшер чуть не давится шампанским.

— Ты говоришь мне, что там была картина с обнаженной тобой и мы ее сожгли?

— Угу. Моего лица не было видно, но я знала, что это была я. Я конкретно распсиховалась на экспозиции. Мне не хватало денег, чтобы купить ее, так что я позвонила Аннике и Дани, а затем Уэсу. Мы вчетвером наскребли достаточно, и тем вечером я ее выкупила и сожгла.