Книга Лечение измены от полковника, страница 67 – Елена Ткачева

Две недели сложились в новый ритм — больничный, но уже живой. Громов вставал. Сначала с помощью медсестёр, потом сам, придерживая край койки так, будто это была рукоять управления, а не поручень пациента. Надежда видела, как он стискивал зубы при каждом движении торса, как коротко, через силу выдыхал, когда повязка тянула по сросшемуся краю раны, — и не предлагала помощь. Знала уже: не примет. Не из гордости — из привычки нести вес самостоятельно. Привычка, которая и держала его на ногах, и ломала одновременно.

Она вернулась в операционную на одиннадцатый день. Главврач подписал допуск без лишних слов — увидел её в коридоре, посмотрел на руки, на взгляд, спросил коротко: «Готова?» Она кивнула. Он кивнул в ответ. Всё. Первая операция была рядовая — аппендицит, острый, без осложнений. Надежда вошла в знакомый холод операционной, стерильный свет лампы лёг на руки, и пальцы вспомнили раньше, чем голова. Скальпель, разрез, послойное раздвижение тканей — движения вышли точными, спокойными, почти механическими. Ассистентка бросила на неё один взгляд и больше не смотрела — поняла, что всё в порядке. Всё было в порядке. Только когда последняя нить легла и пациенту ушли в палату, Надежда остановилась у раковины, мыла руки и вдруг увидела в зеркале своё лицо — чужое, собранное, без единой лишней линии. Лицо человека, который работает.

Громову к концу второй недели сняли часть повязок. Кожа под ними была ещё воспалённая, розовая, с рельефом швов, которые тянулись по правой стороне грудины. Надежда видела эти швы, когда медсестра меняла перевязочный материал, — видела профессиональным взглядом хирурга, автоматически оценивая заживление по краям, по цвету, по степени отёка. Хорошие швы. Аккуратные. Она не сказала вслух ничего из того, что подумала, — только протянула медсестре пластырь, когда та замешкалась, и Громов поймал её взгляд. Уголком рта, чуть, не улыбка — просто движение мышц, которое означало: заметил. Заметил, что она смотрит на его тело не как женщина, а как врач. И не возразил.

Котов приходил дважды за эти две недели — оба раза коротко, оба раза с одним и тем же выражением на лице: сдержанное напряжение человека, который несёт воду в решете и знает, что дыр больше, чем пальцев. Первый раз принёс бумаги для подписи — протокол допроса, который Надежда прочитала стоя, в коридоре, и вернула без единого исправления. Всё было точно. Всё было так, как она помнила. Второй раз Котов не принёс ничего — просто встал в дверях, посмотрел на Громова, кивнул и сказал: «Скоро.» Одно слово. Громов ответил тем же кивком, и Надежда поняла: скоро — это значит, следствие выходит на финишную прямую, и Макар где-то в камере даёт показания, которые она, может быть, однажды прочтёт, а может быть, и нет. Ей было всё равно. Это удивляло и пугало одновременно — насколько быстро пустота, которую оставил Макар, затянулась чем-то другим, не похожим на боль. Скорее — на тишину после выстрела.

Надежда возвращалась в палату после смены — каждый вечер, в одно и то же время, с пакетом, в котором лежали яблоки и упаковка детского пюре, потому что Громов жевать нормальную еду пока не мог, и отказывался от всего, что пахло больницей. Он не спрашивал, как прошли ее операции. Не потому что не интересовался — потому что считывал по ней: если она входила молча, но с прямыми плечами — всё хорошо; если опускалась на стул и секунду сидела неподвижно, глядя в стену — значит, за день что-то пошло не так. Она ни разу не села неподвижно. Операционная была тем местом, где ничего не могло пойти не так — там она была точной, собранной, чужой собственным мыслям.