Книга Лечение измены от полковника, страница 70 – Елена Ткачева

Когда чайник закипел, она налила две кружки. Взяв их направилась в комнату. Громов сидел на стуле у окна — единственном стуле в комнате, — и смотрел на неё. Не на чай, не на руки — на неё. И в этом взгляде было то, что она научилась узнавать: он видел её. Не функцию, не свидетеля, не хирурга, не чью-то бывшую жену. Её.

Надежда села на край кровати — стула не было, и она не попросила. Громов не предложил уступить. Они сидели друг напротив друга — он на стуле, она на чужой кровати, между ними стол с двумя кружками, от которых поднимался пар. Она обхватила свою ладонями — не потому что холодно, а потому что руки должны были что-то держать.

— Мне пришла повестка, — сказала она. — В суд. Марат подписал документы о разводе.

Она сказала это ровно, как произносят вслух дату операции — фиксируя, не оценивая. Бумага лежала у неё в сумке, в боковом кармане.

Громов не спросил «когда». Не спросил «как ты». Он поднял кружку с горячем чаем, сделал глоток — маленький, осторожный, как человек, который ещё помнит, как глотать после трубки, — и поставил обратно. Потом посмотрел на неё поверх кружки, и в его глазах не было ни удивления, ни сожаления. Только любовь, которая за это время стала для неё привычнее любого слова.

Громов молчал. Но это молчание было не пустым — она уже научилась различать. Было молчание, которое давит, и было молчание, которое держит. Его молчание держало. Она чувствовала это — не словами, а тем, как воздух в комнате стал плотнее, теплее, как будто кто-то незаметно закрыл окно, хотя оно по-прежнему было открыто, и с улицы доносился шум просыпающегося двора.

Она подняла кружку, подула на пар — не потому что горячо, а потому что нужно было сделать хоть что-то с руками. Сделала глоток. Чай был слабый, едва окрашенный, с привкусом бумаги. Она не помнила, когда в последний раз пила чай дома. В больничном буфете — да, из автомата, горький, пережжённый, который пила стоя, между пациентами. А дома — нет. Дома давно не было. Дом был тем местом, куда она возвращалась спать, и с некоторых пор — даже не всегда.

За окном кто-то загнал машину во двор и заглушил двигатель. Утренний шум стоял ровно, негромко — город жил своей жизнью, не зная и не нуждаясь в том, чтобы знать. Надежда поставила кружку на стол, и кружка тихо звякнула — единственный звук в комнате, где двое людей сидели друг напротив друга и не нуждались в том, чтобы комната наполнялась чем-то ещё.

Весь день прошёл обыкновенно. Надежда готовила на кухне, Валерий сидел за столом и рассказывал, как заблудился по дороге из магазина — вышел за хлебом и пропал на сорок минут. Она смеялась, а он смотрел на неё так, будто этот смех стоил ему всех его медалей. Потом они ужинали, мыли посуду по очереди, и он неловко совал тарелки на сушилку, и она поправляла за ним, и это было так просто и привычно, будто они прожили так годы. К вечеру они сели смотреть телевизор, но ни один не следил за экраном. Надежда чувствовала его плечо рядом со своим, тёплое, чуть горячее обычного, и напоминала себе, что ещё утром он лежал в больничной палате. Он устроился за её спиной, притянул к себе, и она ощутила, как его дыхание коснулось затылка. Рука его легла поверх одеяла — тяжёлая, спокойная.

Надежда не двигалась. Слушала, как его дыхание выравнивается, как расслабляются пальцы на её плече. В квартире было тихо — только глухое городское гудение за окном и редкие щелчки остывающих батарей. Она подумала, что давно не чувствовала себя так просто. Без мыслей о том, что сказать, как посмотреть, что он увидит в её лице.