Книга Без права на отказ авторитету, страница 23 – Ася Любич

— Помнишь Рому?

Рома.

Это имя падает в меня, как камень в колодец. Долго, долго летит вниз, а потом где-то на самом дне раздаётся глухой всплеск.

Рыжая чёлка, которая вечно лезла ему в глаза. Ржавые трубы за гаражами. Смех, от которого всегда хотелось смеяться в ответ.

— Он мой единокровный брат. Ты оставила его ради лучшей жизни. Ты прошлась по нему на пути к своей славе.

Брат.

Я смотрю на Бауэра, будто вижу впервые. На эти плечи. Скулы. Тяжёлый подбородок. И сквозь чужое, жёсткое лицо вдруг проступает другое. Высокий парень в военной куртке у подъезда тридцать пятой квартиры. Он курил вот так же, молча, когда я забегала за Ромкой. Я видела его всего пару раз и даже не запомнила лица. Мне было пятнадцать, ему двадцать пять, и он казался мне старым, скучным и совершенно неинтересным.

Как я могла не узнать?

— Мы расстались, — выговариваю я наконец. Голос чужой, будто через вату. — Мы хорошо с ним расстались.

— А потом он покончил с собой.

Мир останавливается.

Где-то за спиной хлопает дверь служебного входа. Мимо проезжает машина, шины шуршат по мокрому асфальту. Ветер тащит по тротуару обрывок афиши. Всё это происходит где-то далеко, за толстым стеклом, а я стою внутри абсолютной тишины и не могу пошевелиться.

Ромы нет.

Ромы нет, а я даже не знала. Я жила. Поступала, репетировала, выходила замуж, получала премии, покупала платья. Смеялась. Шесть лет я смеялась, а его всё это время не было на свете.

Я вспоминаю, как его номер вдруг замолчал. Как я решила, что он обиделся. Как мне было удобно так решить. Я даже не перезвонила его маме. Даже не спросила никого. Просто вычеркнула. Потому что впереди была Москва, и Глеб, и сцена, и вся моя новая, блестящая жизнь, в которой мальчику из Ромашкино не было места.

А если это из-за меня?

Мысль такая страшная, что меня начинает трясти. Мелко, противно, с самых кончиков пальцев. Губы немеют. Я открываю рот и не могу выдавить ни звука. Просто стою и смотрю на него, а он смотрит на меня и ждёт. Как будто знает, что сейчас со мной происходит. Как будто ждал этого шесть лет.

— Но я… — голос ломается. Я сглатываю и пробую снова, громче, отчаяннее, как утопающий хватается за воздух. — Но я не виновата! При чём тут я?!

— Он был помешан на тебе, если ты забыла. И в предсмертной записке указал, кто виноват в его смерти. Угадаешь?

— Это неправда. Он не мог такое написать!

— Но он это сделал, сука. Он выбросился из окна из-за тебя. Он умер, потому что ты бросила его. И я успокоюсь, только когда ты последуешь его примеру. Или сама, или от рук мужа. О, кстати, вот и он, — хочу обернуться, но в плечо врезается тяжелая ладонь, а щеки оказываются в плену цепких рук. Губы Бауэра обрушиваются на меня громом и молниями, которые охватывают нервные окончания. Я не могу даже пошевелиться. Все попытки вырваться оказываются тщетными, а Бауэр практически насилует мой рот, толкая в него снова и снова свой язык.

Хочу прикусить, но он лишь сильнее сжимает мои щеки.

— Ублюдок! Отпусти ее! — Глеб отпихивает Бауэра от меня. — Ты получил свое!

— Она сама просит встреч. Разве я могу отказать такой женщине?

— Как ты… — задыхаюсь от ужаса. — Он все врет! Я бы никогда, Глеб.

Бауэр подмигивает мне, садится в машину и уезжает. Медленно, не торопясь, будто нарочно даёт нам посмотреть ему вслед.