Книга Без права на отказ авторитету, страница 22 – Ася Любич

Утром она стоит у нашего подъезда.

Вечером — снова у театра.

— Это он? — спрашивает Глеб, глядя в окно поверх моей головы. Голос у него ровный, но пальцы сжимают подоконник так, что белеют костяшки.

— Не знаю. Наверное.

— И что ему от тебя нужно?

— Глеб, откуда я знаю?

— А карточки? Карточки ты читаешь?

Я молчу. Карточки я не выбрасываю. Складываю в коробку из-под туфель, сама не понимая зачем. Может, для полиции. А может, потому что каждую ночь мне снится, как он сидит в ложе справа и не хлопает.

И все вроде бы налаживается. Я успешна и красива. Рядом красивый муж. Но каждый день я начинаю бояться все больше, что кто-то узнает, какой ценой мне все это досталось.

Что мне пришлось переспать с Бауэром за это место под солнцем. Это сводит с ума, заставляет постоянно оглядываться. И ревность Глеба только усугубляет мою панику.

— Прекрати.

— Он снова здесь, Алла! Никак не может забыть твою волшебную пизду?

— Не ори! Все услышат!

— Да пусть слышат! Пусть знают…

Даю мужу пощёчину. Звонкую, хлёсткую, такую, что ладонь потом горит, будто я ударила раскалённую сковороду.

Глеб застывает с открытым ртом. А я хватаю пальто и выхожу из гримёрки, не закрыв дверь. По коридору, мимо костюмерной, мимо Тамары Ивановны, которая прижимает к груди чью-то юбку и смотрит мне вслед круглыми глазами. Вниз по служебной лестнице, через проходную, мимо вахтёра. Каблуки стучат так, будто за мной гонятся.

На улице холодно. Ветер бьёт в лицо, и я только сейчас понимаю, что плачу.

Машина стоит на своём обычном месте. Напротив служебного входа, под фонарём. Чёрная, огромная, с узкими фарами. Стёкла тонированы так, что не видно ничего, кроме моего собственного отражения: растрёпанная, в распахнутом пальто, с размазанной тушью. Жалкое зрелище.

Хватит.

Я пересекаю дорогу, не глядя по сторонам. Где-то сигналит такси, кто-то кричит мне вслед. Плевать. Подхожу к машине вплотную и стучу костяшками пальцев в заднее стекло. Раз. Другой. Сильнее. Так, что больно руке.

Ничего не происходит. Секунду. Две. Он заставляет меня ждать. Конечно, заставляет.

Потом дверь медленно открывается.

Он выходит не спеша, будто у него впереди вся ночь и я в эту ночь не вхожу. Выпрямляется во весь рост, так, что мне приходится задрать голову. Достаёт из кармана пачку, вытряхивает сигарету, щёлкает зажигалкой. Огонёк на секунду освещает его лицо снизу. Жёсткое, неподвижное. Он затягивается и выпускает дым мне прямо в лицо.

И смотрит сквозь этот дым. Спокойно. Тяжело. Как смотрят на что-то, что давно решили выбросить.

— Зачем вы сюда ездите, Бауэр? — голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Что ещё вам нужно?

— Люблю театр.

— Я хочу, чтобы вы перестали. Чтобы вы забыли сюда дорогу.

— Нет.

— Нет? Что значит «нет»? Почему?!

Он стряхивает пепел. Смотрит, как тот падает на асфальт.

— Хочу, чтобы ты сдохла.

Я отшатываюсь. Будто он ударил меня, по-настоящему, кулаком в солнечное сплетение. Воздух выходит из лёгких, и вдохнуть обратно не получается. В его глазах сплошная тьма. Ни злости, ни азарта. Ни капли сочувствия. Он говорит это так, как говорят о погоде.

— За что? — шепчу я. И громче, почти срываясь на крик: — За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделала?!

Он докуривает в одну долгую затяжку, бросает окурок под ноги и медленно растирает его подошвой. Не сводя с меня глаз.