Книга Без права на отказ авторитету, страница 60 – Ася Любич

— Ты могла обратиться в полицию.

— Это твоя мать. И она ничего не сделала, только угрожала. Сколько ты выпил?

— Бутылку всего.

— Точно?

— Когда я тебе врал?

— Хочешь кофе?

Я смотрю на нее внимательно.

— Приглашаешь меня? Сама?

— Это просто кофе, не придумывай лишнего, — она открывает дверь чуть шире.

Я вваливаюсь в прихожую, цепляясь плечом за вешалку и сбивая туфли с тумбочки.

Алла готовит кофе, суетится по кухне, а я наблюдаю за ней. Как шелестит ее халат, как с шелковистой легкостью она двигается.

— Я думал, ты с матерью на ножах.

— Любые конфликты со временем теряют смысл, особенно когда близких больше нет. Тебе с сахаром?

— Да, но без молока.

Она кивает, продолжая скрывать лицо за волосами.

— Я отправлю мать на лечение. Она больше тебя не побеспокоит.

— Тебе решать. Это твоя мама. А она поедет?

— Я не привык спрашивать, сама знаешь.

— Ну да. Это ниже твоего достоинства — спросить, чего хочет сам человек, а не ставить условия.

Ну хорошо. Это, по крайней мере, честно.

— Ну давай спрошу. Чего хочешь ты?

— Сейчас? Спать. А вообще, чтобы перестали отекать ноги и родить здорового богатыря.

— Это мальчик?

— Да, — кивает она с торжествующей улыбкой, словно выиграла лотерею. Ее улыбка заразительна. Меня тоже тянет растянуть губы, тем более что передо мной ее животик.

— Алла.

— Что?

— Если тебе что-то понадобится. Что угодно. Я буду рад помочь.

— Прям рад? — усмехается она, а я поднимаюсь в полный рост, чуть нависая над замершей Аллой. — Ты сама сказала, со временем конфликты теряют смысл. Увидимся в ТЦ. Нужно встретиться с прорабом.

— Завтра? — поднимает она наконец лицо, а я рассматриваю красные пятна румянца на щеках, сочные губы, которые словно напрашиваются на поцелуй. Я бы многое отдал сейчас за возможность снова решить за нее. Решить, что ей нужно срочно раздеться и стонать в моих руках. Но сначала надо решить с матерью, чтобы Алла больше ничего не боялась.

— Завтра я повезу мать в клинику. Но потом буду весь твой.

— Звучит как угроза.

— Ты можешь решать все что угодно, кроме одного, Алла. Теперь я всегда буду рядом. Хочешь другом, хочешь коллегой, а хочешь мужем. Решать только тебе, — быстро целую ее в нос и ухожу, пока моя выдержка позволяет.

Мать ждёт меня в прихожей в семь утра. Уже одетая, в сером пальто, с чемоданом, у которого ручка повёрнута строго к двери. На кухне пахнет блинами. Она всегда пекла блины, когда нервничала. В детстве я думал, что это праздник.

— Поешь с дороги, — говорит она. — Ты же не завтракаешь, я знаю.

Я сажусь за стол. Клеёнка протёрта до скрипа. На блюдце стопка блинов, ровная, как по линейке. Всю жизнь я считал эту женщину самым сильным человеком, которого знаю. Она не плакала, когда ушёл отец. Не плакала, когда меня посадили. На похоронах Ромки стояла как статуя. Я гордился ею.

— Мам. А куда ушёл отец?

Рука с лопаткой замирает над сковородой. На секунду. Потом переворачивает блин.

— К своей крашеной. Я же тебе говорила.

— А как её звали?

— Саша, какая разница. Ешь, остынет.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и кладу на клеёнку. Копия свидетельства о смерти. Антон отдал её мне вчера в баре, и я полночи смотрел на дату, пока цифры не поплыли перед глазами.

Мать смотрит на лист. Выключает плиту. Вытирает руки полотенцем, каждый палец отдельно.