Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 107 – Диана Курамшина

— Куда это?.. – всполошилась Феня, но я уже была у двери.

— За корзинами сами присмотрите, – бросила я на ходу. – И, если спросят – меня здесь не было.

— Ольга Алексеевна! – прошипела кухарка мне вслед, но поздно.

Я выскользнула за дверь, и горячий воздух тут же ударил в лицо, будто мокрой тряпкой. На улице пахло пылью, нагретым деревом, кислым квасом из соседней лавки и лошадиным потом. Татьяна успела пройти почти до конца квартала. Серый платок был надвинут низко, тёмное простое платье делало фигуру почти неузнаваемой, и всё-таки это была она.

Я не могла ошибиться.

— Чёрт, – выдохнула сквозь зубы и, подхватив юбку чуть выше щиколотки, пошла следом.

Не побежала, нет. Уж то, что барышне моего положения такого не положено, я запомнила. Да и… не пришло это тело в себя уже настолько, чтобы бегать.

Я держалась на расстоянии. То пряталась за медленно ползущей телегой, скрипящей так жалобно, будто её вели на казнь. То останавливалась у забора, делая вид, что поправляю перчатку. То замедляла шаг возле витрины магазина обуви, где в стекле дрожал мутный свет.

Татьяна шла уверенно… и ни разу не оглянулась. Вот это мне не понравилось больше всего. Человек, что действует так впервые, непременно озирается… а тут – нет. Ни одного лишнего движения. Будто внучка Киснемских точно знала: главное – не выдать себя суетой.

Улицы становились всё беднее. Заборы – ниже. Дома – темнее и теснее, будто ссутулившиеся от жизни. Из одного распахнутого окна тянуло щами, из другого – дешёвым табаком. Где-то ребёнок ревел так, что уши отваливались. На верёвках между дворами висело мокрое бельё, и вода капала прямо в пыль. Под ногами шуршал песок, прилипавший к тонкой подошве.

Татьяна свернула в переулок. Я – следом.

Потом внучка Киснемских нырнула за покосившийся забор, возле которого рос старый куст сирени. Тот уже почти отцвёл, но пах горько, а совсем не нежно, как в книжках. Я шмыгнула к штакетнику, что примыкал к соседнему домику, и присела в тень в углу, чувствуя, как шероховатая доска царапает плечо сквозь ткань платья.

Сердце колотилось в горле от охотничьего азарта. Я осторожно выглянула. Татьяна стояла у задней стены какого-то сарая… и не одна. Напротив неё находился мужчина. Худой, в потемневшем от времени сюртуке, шляпа надвинута низко. Лицо полностью в тени. Виден был только подбородок да рука длинная, сухая.

И говорил этот человек не по-французски, не по-немецки – по-английски.

Сперва даже не поверила собственным ушам. Но нет... английский. Быстрый, глотающий окончания. Я знала язык не так свободно, чтобы без усилий читать профильную литературу, но годы усилий и разговорные клубы заметно помогли, теперь живую речь я неплохо понимала.

— ...the papers, – донеслось до меня. – Not letters. Papers. (*Не письма. Документы.)

По спине пробежал холодок. Татьяна ответила так же – по-английски, легко, без запинки:

— I told you. The archive is not in the house. Not anymore. (*Я же говорила. Архива нет в доме. Больше нет.)

Архив? Слово зацепило так сильно, что я невольно впилась пальцами в забор. Под ноготь тут же впилась заноза, но боли я почти не почувствовала.

Мужчина резко вскинул голову. Ветер донёс обрывки фразы:

— ...too late… mistake… after the wills… someone moved it… (*...слишком поздно… ошибка… после составления завещаний… кто-то перенёс их…)