Книга Голод Рехи, страница 233 – Мария Токарева

Из-за отвратительно приторных голосов пропал аппетит, кровь едва не выплеснулась обратно. Хотя нет, не от голосов: просто Рехи задел повязки и слишком резко приподнялся. Голова закружилась, мир вокруг навалился смутно знакомыми очертаниями странного помещения с покрытыми сажей стенами. На них слишком ярко горели золотые крылья сородичей Митрия.

Рехи шумно вдохнул воздух и вытянулся, безуспешно стремясь привести мысли в порядок. Окружение мчалось на него преувеличенной нереальностью. Постепенно зрение прояснялось, зрение, но не разум. Колыхались видения и образы, что-то из прошлого сопрягалось с настоящим, сталкивалось и крошилось невнятными картинами. «Да это тот зал, где король совещался с адмиралом и жрецом о начале войны», – наконец-то вспомнил Рехи, морща лоб.

Он лежал на шкуре мохнатого ящера, вытянув руки вдоль туловища. На мгновение Рехи показалось, что от кистей остались обрубленные культи, но вскоре пальцы напомнили о себе при попытке пошевелить ими. Боль оглушала и выбивала обратно в спутанную пряжу. Пряжа… Он же не знал и этого слова! Эльфы в его деревне не умели прясть, забыли древние секреты предков. Все раскалывалось и смешивалось поднятой со дна взвесью.

«Нас будут помнить!» – шептал или кричал кто-то. Может быть, Ларт? Или лиловый жрец, или Двенадцатый? Или еще сотни голосов прошлого мира, разрушенного кочевья эльфов, сожженной деревни полукровок. Память – единственное преимущество живых перед мертвыми.

Но помнил их всех один Рехи, не слишком уверенный в возможности выжить. Может, ему дали передышку перед казнью? Хотя вряд ли: секта добивалась своих неразгаданных целей. Возможно, его готовили для принесения в жертву Двенадцатому.

«Нас будут помнить!» – кричал незримый хор. Два сознания или три, чужие голоса, чужие образы. А сам он все еще оставался где-то там, на пустоши, в пещере. Рядом с Лартом навечно замер настоящий он. Почему навечно? Ведь Ларт не умер. Не умер – так твердил себе Рехи, но страшный паук сомнений отравлял хитрым ядом. От этой неизвестности минуты превращались в часы, мгновения – в века. Неизвестности… и боли. То острой, то тупой, то хлещущей сознание огненными плетьми, то далекой и как будто чужой. Голодная боль, ненасытная, она поглотила целиком.

Иногда собственное тело уходило куда-то на второй план, превращалось в такое же тело, как у женщины, отданной на закланье. Чужое – и нечего жалеть. Так Рехи считал раньше, теперь что-то изменилось, он даже ощущал вину, хотя обычно без колебаний утолял голод. Голод – тоже боль, только не вся боль – голод. Теперь жгла не только она. Тревога, неизбежность, неопределенность – что-то внетелесное, сложное для злобного зверя с пустоши.

Раньше ему ничего не стоило содрать кожу с пленника, теперь ему навязчиво являлась тень выпитой женщины. Она хлестала его калеными прутьями по рукам, она поливала холодной водой. За что? Он просто утолял голод. Или Стражу надлежит умереть от истощения, лишь бы не опуститься до низости своей проклятой природы? Какая-то его часть смеялась над новым собой. Но слишком много страданий обрушивалось каждый миг. Рехи искал выход, цеплялся за воздух, задевал липкую пряжу. Он то падал, то взлетал, его швыряло в разные стороны. Когда он временами открывал глаза, зал переворачивался и падал на него обугленным потолком. Рехи ужасался и вновь проваливался в небытие.