Книга Голод Рехи, страница 310 – Мария Токарева

«Что «впрочем»? Ответь, в чем твой грех. И на том закончим. Или ты не Двенадцатый? Или сейчас со мной говорит лиловый?» – впервые спросил Рехи, полагая, что его прекрасно слышат в Разрушенной Цитадели. Но с той стороны не отзывались, а продолжали завывать: «Страж Мира – страж прошлых эпох. Страж призраков горьких, которые память его сосут, как жадный червяк, боясь раствориться в эфире. И вместо знаний приходит безумие: ничто не менялось отныне и впредь, во веки веков. Та же гадкая злость, все та же в них алчность, все тот же огонь, что в пропасть несет – не доносит. А я донесу. И в этом беге меня уж никто не остановит».

После этого занавес наставшей темноты отодвинулся, Рехи вновь увидел Бастион, точнее, старый город в кольце оцепления.

— Страж едва ли выживет после такой раны… – сокрушался уже знакомый король. Рехи успел позабыть этих малозначимых участников старой драмы. Король воевал со своим братом. Осажденный город атаковали пираты, а голодающие горожане не гнушались людоедства, за что получили проклятье от лилового жреца, ныне раненого, находящегося при смерти. Двенадцатый хотел избавиться от служителя, который не следовал четкой указке «божества».

Ради показательного жертвоприношения погибало целое королевство. Ради того, чтобы в книгах будущего красиво записали, как не должен вести себя Страж Мира. И что это за бог, которому в назидание потомкам не жалко губить целые народы? Каким потомкам? Рехи не ценил людей, не почитал и эльфов, но не привык жертвовать хоть кем-то ради бессмысленно-прекрасной цели всеобщего блага. Общего – ничейного, значит, и не блага вовсе. Так он рассуждал, когда глядел с пробуждающейся потаенной болью на улицы, заваленные трупами.

Кровь, повсюду кровь и мародеры. Сражения уже отгремели, войска противника вошли черной волной в изможденный город. Кто-то сдавался им на милость, кто-то отступал к последним уцелевшим стенам, которые теперь день и ночь закидывали камнями из требушетов.

Камни, остатки сгоревших домов, врезались в башни королевского дворца. Он содрогался, как больной в агонии. Рехи парил над всеобщим хаосом, вновь бесплотный призрак, вновь не способный что-то изменить, хоть кому-то помочь. Но теперь он слышал боль, впитывал ее. Много-много чужой боли, прораставшей терновым кустом сквозь его душу.

Вот где-то зарубили топором парнишку; вот где-то на лежалом грязном сене трое солдат насиловали несчастную горожанку; вот отощавший малыш, заходясь бессильным плачем, тряс тело убитой матери. Такая участь постигла тех, кто не успел укрыться за последним рубежом. Город пал, исчезло королевство. Никто не пришел на помощь. Где в этой боли назидание?

Рехи рассекал руками воздух, плывя в отрыве от сознания лилового жреца. Он сам видел измученный город и вспоминал, как они с Лартом разоряли поселение людоедов.

Ларт тогда еще сказал, что война – это грязь, а не слава. Разоренный город – изнанка, вываленные наружу потроха. Битву Рехи не увидел, наверное, случилось нечто схожее со сражением в ущелье. Наверное, нашлись в этой войне свои герои с обеих сторон. И кто-то подрубал ноги громилам на требушетах. И кто-то несся вперед на храпящих боевых конях, а не на ящерах. Так ли много различий? Слишком мало. Поразительно мало. Наверное, рыцари вражеского войска искреннее верили, что вершат правое дело. Полукровки Ларта тоже верили, как и людоеды. Обе стороны просто хотели жить и питаться. Так ли отличалось бессмысленное противостояние двух братьев?