Книга Душа мира, страница 111 – Мария Токарева

Ближе к утру Софья решительно встала, сдергивая жемчужину с шеи. От порывистого жеста порвалась тонкая цепочка, упав к ее ногам. Жемчужина потеплела в руках при соприкосновении со стеклом.

— Раджед Икцинтус! – повторила она, прикладывая артефакт к зеркалу, однако на имя льора жемчуг никак не реагировал. Тогда она, следуя логике парадокса, решительно произнесла три раза свое имя:

— Софья Воронцова!

Зеркало и правда на миг подернулось незримыми волнами. Но обрадоваться неожиданной удаче не вышло. Жемчуг вдруг начал болезненно жечь, все поплыло вокруг, пальцы разжались. Софья от испуга выронила неровную сферу камня. Но стало еще хуже, как в тот раз. Тысячи голосов, вопли боли и страдания. Они выпивали ее, просили милосердия и спасения у бессильной. Так ли работала магия других льоров? Ведь нет же! Она открыла что-то иное. Или же что-то само открылось в ней, а она приняла это.

«Что ты хочешь от меня? Эйлис! – неслось сквозь портал обращение к целому миру. – Ответь, что?! Если хочешь, почему не пускаешь? Ох… Раджед… Раджед… Если бы успеть увидеться с тобой. Если бы…»

Воля Эйлиса, казалось, запрещала встречаться с Раджедом и намеренно препятствовала их счастью. Между ними вставала иная преграда, уже не предубеждения, а нечто великое и мистическое, способное раздавить своей тяжестью. Софья ощутила себя слабым атлантом, на плечи которого обрушивался непомерный груз небесного свода. Комната поплыла, смешиваясь калейдоскопом, предметы потеряли очертания и форму. Все затопила боль сотен голосов.

— София! – донесся сквозь марево отчаянный возглас. Он почувствовал ее, но не сумел пробиться сквозь портал.

— Раджед… – прошептала Софья, окончательно теряя сознание. Настала темнота.

Шел снег, в мае две тысячи семнадцатого года шел снег. Природа словно не желала расцветать. Она почти раскрылась сочными листьями, набухла почками, но вот ближе к середине мая случился невероятный холод. Поднялась метель, точно сбились все законы мироздания. Для полной картины помешательства не хватало только грозы. И в каждой снежинке Софья слышала неуловимый плач.

Эйлис ли звал, Земля ли стенала от своих скорбей, но ожившие деревья сковывал мороз, словно заточая в саркофаг. Зима наступала, отгоняла весну, точно раскидывая паутину. В пять утра мир совсем обезлюдел, оцепенел темными окнами и наползавшими сумерками рассвета, скрытого комками туч. И лишь сизая белизна неправильностью сочетания контрастировала с ярко-зеленым да вспыхивали сквозь колыхание веток оранжевые шапки фонарей.

Из комнаты со спины наползал мрак, кидался дикой рысью на шею, впивался когтями. Софья рассматривала свое полупрозрачное отражение в глади стекла, вздрагивая от холода, который пронизывал до костей каждую клетку тела.

Чудилось, что так прикасаются руки самой смерти. Она загадочным образом присутствовала везде: в вянущих от непогоды первых листьях, в шепоте ветра, скитавшегося по замершему городу, даже в рябящем буро-рыжем свечении мутных ламп на столбах. Она шелестела холодным шевелением вдоль целлофанового пакета с теплым свитером. И воплотилась своим неизменным печальным вестником в облике Сумеречного Эльфа, который соткался из воздуха.

Софья даже не обернулась: все предсказывало его появление, словно чувства настолько истончились и обострились, что улавливали незримые перемещения Стража. Вот такие они, создания сумрачных далей, бесприютные странники невидимых дорог: кому являются во снах, кто слышит их шаги в ночном шепоте, кто вскакивает в часы перед рассветом от беспричинной паники. А это просто прошла чья-то смерть… Ступила неслышно мимо, достигла цели и ушла. Увела.