Книга Сны Эйлиса, страница 157 – Мария Токарева

Сумеречный же безмолвствовал, погруженный в свои невеселые думы. Они не давали покоя. При каждом взгляде на Нармо, при каждой мысли о Раджеде. Что-то нависало черной пеленой над всепоглощающим всезнанием, оставалось лишь ориентироваться на дурные предчувствия. И из-за них порой возникало желание прикончить Нармо на месте, потом списать на порыв тьмы или целесообразность, придумать приличное оправдание для самого себя. А иных судей у Стража и не обнаружилось бы. Но останавливало воспоминание о равновесии миров. Смерть Нармо нарушала что-то в будущем, чье-то осознание и переосмысление. И, кажется, Эльф смутно уже догадывался, чье именно.

К тому же рука просто не поднималась на раненого, особенно, когда льор устало накидывал поверх плаща еще плед. И все равно мерз. Сумеречный не намеревался делиться магией, чтобы согреть помещение, растопить камины. Не тот человек перед ним сидел, ради Раджеда он бы сделал почти все. С Нармо же их связывал только очень мощный шантаж.

— Холодает в Эйлисе. Сколько там снаружи на земные градусы? — ежился тем временем Нармо, втягивая голову в плечи. — Минус пятьдесят? Зимы стали совсем невыносимыми.

За узким окном и правда завывала на разные лады беспокойная вьюга, билась в стекла, перечерченные квадратиками рамы, перебирала задвижки, гудела в каминах и шипела сквозь случайные щели. Но не снег она несла, а острые ледышки, которые, точно лезвия, точили камень башен. В Эйлисе неумолимо наступали аномальные морозы, и даже летом солнце не согревало гибнущий мир. Когда окаменела земля, постепенно иссякли и реки, они сочились узкими ручейками и выбивающимися из-под пустой породы редкими ключами. Моря тоже обмеливали, делались чрезмерно солеными. Нармо созерцал умирание мира, и, что хуже всего, он знал, кто в этом виноват. Не он, отнюдь не он. Он — лишь наследник тирана.

— Тебя просто знобит, — отвлек их обоих от мыслей Эльф, все же сочувственно зажигая камин, так как холод, что пронизывал чужое тело, из-за обостренного восприятия передавался и ему.

— Думаешь? Однако, досадная мелочь, — скидывал плед Нармо, всем видом показывая, что с ним все в порядке. Он с деланной небрежностью подошел к небольшому мольберту в углу, рассматривая свое недавнее творение, пожалуй, единственное за последние десять лет.

Он написал картину, когда сидел в пустынной башне, окруженный тараканами. В полубреду он рисовал. Сначала тушью, потом откопал среди хлама почти засохшие краски, но вдохнул в них новую жизнь — на большее магии не хватило бы. Но жажда деятельности и бессильный гнев заставляли хоть чем-то заниматься. Кропотливое перерисовывание одних и тех же линий успокаивало, погружало в полусон, скрашивая ожидание, отводя от терзавшей тело боли и жгучей досады, которая кислотой разъедала разум.

Сначала на холсте начерталась неопределенная абстракция, но она приобретала все большую четкость. И вот уже яснее ясного проступил свой искаженный автопортрет: разорванные легкие и где-то среди них сердце. Но потом черная тушь в неизвестном порыве сменилась яркими красками. Алые, золотые и лазоревые тона заменяли капли крови, обращаясь под поворотами кисти филигранно выписанными растениями. Получались мехи легких, неровно отверстые проросшими цветами.

Ему в первые несколько дней на грани агонии и правда чудилось, что тело пронзает не то бамбук, не то побеги иных растений. И казалось, что Эйлис снова жив, а он умирает посреди всего этого великолепия. Даже не жалко, даже смешно и неуловимо упоительно.