Книга Еда и патроны. Ренегат, страница 308 – Артем Мичурин

— Угу, – Фома смерил взглядом привязанного за руки человека. Веревка шла через кольцо в потолке, а конец ее был обмотан вокруг крюка, вмонтированного в стену. – Он выглядит здоровым.

— Да–да–да! – отчаянно затараторил человек, неожиданно выйдя из прострации. – Я здоров! Я могу… могу работать! Я еще пригожусь! Не губите! Христом Богом прошу!

Стас присмотрелся и узнал в несчастном давешнего активиста, первым из обитателей барака решившегося молить о помощи.

Хрящ скривил губы и замотал головой, тыча указательным пальцем правой руки промеж растопыренных пальцев левой.

— Сгнил? – догадался Фома и тут же получил утвердительный кивок. – Понятно. – Он развернул принесенный с собой фрагмент отсутствующего тела гусляра, взялся за «рукоять» и приложил острие серпа к бедру подопытного.

— Что… что вы делаете?! – задыхаясь, пролепетал человек. – Зачем это?! Не надо! Умоляю!

— Да не трясись ты, – проворчал настоятель, будто хотел всего лишь подравнять виски, примерился, водя страшным орудием от бедра к животу, потом обратно, хмыкнул и сделал шаг назад. – Выше нужно поднять. Гусляр снизу атакует. Хрящ.

Здоровяк протопал к противоположной стене, ухватил могучими лапищами веревку и, подняв отчаянно дергающегося подопытного над землей, обмотал высвободившийся кусок вокруг крюка.

— Вот, уже ближе к истине, – одобрил Фома. – Еще чуток подтянуть надо.

Стас придвинулся к охотнику.

— Откажись от золота, – прошептал он, наблюдая за отвратительными приготовлениями.

— Спятил? – искренний интерес Коллекционера к происходящему читался на лице даже при тусклом свете закопченной керосинки.

— Это перебор. Так нельзя.

— Он все равно не жилец.

— Хорош, – дал отмашку настоятель, удовлетворившись высотой цели. – Одолжи–ка фартучек. – Он дождался, когда Хрящ снимет спецодежду, накинул кожаный передник и занес «серп» для удара.

— Не надо! Господи! – подвешенный в метре над землей человек зашелся истерическим визгом, выгибаясь дугою и суча ногами.

«Серп» вонзился в бедро сбоку и рывком опустился до колена.

Высокий душераздирающий вопль сделался на пару тонов ниже, переходя в прерывистые завывания.

Фома ухватил дергающегося в исступлении человека за щиколотку:

— Свет сюда.

Хрящ снял со стены лампу и поднес к объекту эксперимента.

— Разорви штанину, не видно ни хрена, – попросил настоятель, и руки молчаливого помощника немедленно исполнили приказ.

Длинная, обильно кровоточащая рана была настолько глубока, что в свете керосинового пламени за поблескивающей влажной плотью явственно просматривалась оголенная кость. Бедро практически развалилось надвое. Отделившееся мясо колебалось в такт судорожным движениям подопытного и чавкало, прилипая–отлипая. Кровь очень быстро пропитала ткань штанов и теперь ручьем текла на пол с драного худого ботинка. Человек прекратил выть, разнообразив репертуар частым дрожащим оханьем. Глаза его закатились, шея вздулась жилами.

— Не пойму, – Фома, сохраняя полнейшее хладнокровие, изучал результат эксперимента. – Вроде похоже, но края уж больно ровные. Сейчас с другой стороны проверим.

— Позвольте мне, – обратился Стас и подошел к дыбе.

Коллекционер удивленно поднял бровь, глядя, как напарник берет из рук Фомы окровавленное орудие пытки.

— Валяй, – согласился настоятель. – Только фартучек накинь.