Книга Еда и патроны. Ренегат, страница 49 – Артем Мичурин

— Ну–ка примерь, – сказал Рупор и натянул пленнику на голову холщовый мешок.

— Это еще зачем? – спросил Стас.

— Глазастый ты больно. Вчерась дрых весь день, а сегодня вон – как огурчик. Еще, чего доброго, дорогу запомнишь да и притащишь сюда дружков своих кровожадных. Так что сиди–ка лучше под колпаком, пока на просеку не выйдем.

Сидеть в постоянно трясущейся по кочкам телеге было неудобно. Ребра ныли, отзываясь на каждую неровность, поэтому Стас решил принять горизонтальное положение, благо под спиной у него в этот раз была мягкая солома. Рупор к нему, как ни странно, не приставал. Видимо, разговаривать с человеком, у которого мешок на голове, агитатору было не особенно интересно, и он направил свое разящее слово в уши коллег, но очень скоро был послан куда следует и благополучно заткнулся.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь ткань мешка, создавали любопытный визуальный эффект искрящейся темноты. Стас смотрел в это темное нечто, расшитое солнечными блестками, и строил планы на будущее: «Валя, Валя, Валентин… Скоро свидимся мы с тобою, потолкуем по душам. Расскажешь мне, пидорас, почем нынче гайки и охотники за головами. Все расскажешь».

Размеренный ход греющих душу мыслей о грядущей расплате прервался двумя сильными толчками. Телега перескочила колдобину и дальше покатилась уже заметно плавнее.

— Ну все, сымай мешок свой, – торжественно оповестил Рупор. – Теперь можно.

Стас стянул с головы тряпку и сел, придерживая рукой ноющий бок.

— Далеко еще?

— Нет, скоро будем. Что, уже не терпится в дело? Соскучился, чай, по работе–то? – сыронизировал Рупор. – Детишек там пострелять, баб покалечить…

— По бабам и ребятишкам не стрелял ни разу и планов таких не имею. Путаешь ты меня с кем–то.

— Ну да, ну да, путаю. Будто не я видал, как дружки твои деревни целиком выкашивают. Позапрошлой осенью сам еле ноги унес. Ага. Путаю я…

— Слушай, мил человек, – отозвался Стас негромко. – Ты чего привязался ко мне со своими нравоучениями? Ты святой, что ли?

— Отчего же святой? Не святой, конечно, однако понятия имею.

— О чем ты понятия имеешь?

— О морали, о законах Божьих.

— Ух, бля! А чего ж ты тогда в скит не подашься? Бил бы там лбом об пол с утра до ночи да кадилом махал. Так ведь нет – шаришься по лесу с автоматом, на обозы нападаешь, людей убиваешь. Это же грех смертный.

— Людей я не убиваю. А говно всякое обозное – не люди вовсе, а скотина говорящая. Да хуй ли ты в этом смыслишь? Сам–то от них недалече ушел.

— Ну–ну… И что же тебе, например, девка та вчера сделала и папаша ее? Чем насолили?

— Ты про папашку вспомнил? – голос у Рупора начал заметно подрагивать. – А не из–за тебя ли он сдох? Сучара подлая.

— Нет. Он сдох из–за тебя. Ты ведь за это еще чуть пулю в чан свой пустой не словил. Запамятовал? А потом еще на коленках перед командиром ползал и соплями давился.

— Ах ты падла! – задыхаясь от возмущения, выдавил Рупор дрожащим шепотом, пихнул Стаса в плечо и соскочил с телеги. – Тут–то ты, выродок, и подохнешь.

Не дожидаясь, пока истеричный «праведник» воплотит свою угрозу в действие, Стас шагнул вперед, наступив правой ногой Рупору на левый ботинок, левой рукой ухватился за ствол автомата, не давая его развернуть, а правой вынул из АК рожок и дважды вмазал им незадачливому мстителю по переносице. Весь этот акробатический этюд занял не больше двух секунд. Пока Рупор с выражением искреннего изумления мягко оседал на землю, автомат перекочевал в руки Стаса, а рожок вернулся на свое привычное место.