Книга Повелитель Стихий. Том 4, страница 15 – Ярослав Сай, Ленивая Панда

Назад я уже точно решил не возвращаться. Эларии, конечно, тоже меня искали, но даже близко не представляли, с кем им предстоит иметь дело.

Вряд ли они ожидают, что убийца-беглец может внезапно превратиться в элария, да еще и в высшего.

Кольцо лежало в хранилище на самом дне, в футляре. Простое, гладкое, из желтоватого металла, с лункой под кристалл. Крайне хорошая работая, даже по моим меркам. Правда оно и неудивительно — единенный с жизнью девятой грани в этом мире, звучит как что-то из разряда невозможного.

Кристалл сел в лунку с тихим щелчком. Кольцо, надетое на безымянный правой, село как влитое. Первую минуту ничего не происходило, и я просто держал в голове образ элария. Рослый, синяя кожа с перламутром, белые волосы с синим отливом, скулы острые, пальцы длинные.

Затем артефакт активировался, и кристалл начал тускнеть на глазах. Ну посмотрим, на что способно творение давно почившего легендарного единенного.

Первыми заныли зубы. Следом за ними взялись кости. Словно я превратился в подростка, который за лето вытягивается на добрый десяток сантиметров, вот только это лето у меня сократилось до часа.

Тянуло голени, позвоночник — его вообще будто подкручивали изнутри, позвонок за позвонком. Через какое-то время я лёг на снег, потому что сидеть стало попросту невозможно, и лежал неподвижно, глядя в небо и дыша ртом.

Кожа горела вся: лицо, шея, кисти рук. Я поднёс ладонь к глазам: тыльная сторона медленно остывала из розового в сизое, а по сизому проступал перламутр.

Больно было часа три, может, и четыре. Центурион всё это время сидел рядом и молча смотрел, ни разу не заурчав. Лишь один раз, когда мне свело челюсть, он встал и, обнюхав моё лицо, чихнул.

Когда тянуть перестало, я ещё долго лежал. Потом сел. Куртка на плечах стала коротка в рукавах на добрых три пальца, а сапоги давили. Пальцы на руках стали длинные, чужие, ногти на них отливали голубым. Кристалл в лунке превратился в серую крошку.

Достав кулон из-под куртки, щёлкнул крышкой.

Из зеркальца, размером в треть ладони, на меня смотрел эларий.

Не Юмин, конечно. Помоложе, поуже в лице, но порода та же: скулы, заострённые черты, кожа синего с перламутром, брови и волосы белые, с тем самым отливом. Глаза ярко-голубые, как свои, только ярче.

И кстати, о глазах.

Я потянул из озера каплю холода, самую малую, и белки в зеркальце вспыхнули голубым, без единого мигания. Юмин на площади, один в один. Раньше такое было уликой, а теперь становилось своеобразным удостоверением личности.

Я — Высший.

Хорошо, может быть, даже слишком.

Кулон убрал под куртку. Ошейник с гербом Кронверков я снял с Центуриона, не дав тому возразить, и убрал туда же, в кольцо: эларию не пристало таскать барса в людской геральдике. Возразил барс уже вслед, коротким «мр» с обиженной нотой; требовать ошейник назад он поленился.

Перелив канистру в бак, я завёл снегоход с полтычка, после чего мы поехали дальше. Направление всё так же выбирал наугад.

Через час на гребне справа показались барсы.

Шесть, а может, и семь: дальний то показывался, то пропадал за камнем. Белые звери с серыми подпалинами по хребту, тощие, без единого ремешка, шли по гребню цепочкой, длинным стелющимся ходом, на снегоход даже не оглядываясь. Дикие, стая, какие-то свои дела.