Книга Повелитель Стихий. Том 3, страница 30 – Ярослав Сай, Сергей Полев

— Если выживет и удержит крепость, из весомых подозреваемых он перейдёт в наиважнейшие. И тогда мы продолжим знакомство, — Гораций вернулся к окну. — Мёртвый снимает вопросы, Харитон. Живой на них отвечает. На все.

Харитон поклонился и собрал бумаги. У самых дверей его догнало негромкое:

— Наблюдателя можешь не отправлять.

— Ваше величество?..

— Он уже там.

Бездействие было недолгим.

От бочки с костром отлепились двое. Следом подтянулся третий, из зрителей той самой вялой драки, на ходу перехватывая обрезок трубы. Шли вразвалку, с ленцой. Торопиться им было некуда — добыча сама притопала к ним в руки.

— Ты глянь, какой нарядный, — протянул передний, детина в тулупе с чужого плеча. — Заблудился, что ль, модник?

Вот только ответить я не успел.

— Куды прёте! — гаркнули из толпы. — Назад, дебилы!

Сквозь зевак протолкался седой кряжистый мужик без шапки. Троица послушалась с полушага: труба опустилась, заводила попятился и сделал вид, что просто прогуливался. Седой зыркнул на него, потом на меня и втёрся обратно в толпу.

С виду помойка помойкой, а команды тут выполняют шустрее, чем в ином гарнизоне. Да и с чего вдруг вообще их остановили? Увидели выбитую калитку и поняли, что не их ранга добыча?

— Кто здесь старший? — спросил я в пустоту.

Улица ответила шарканьем и молчанием. Зато сбоку вынырнул мелкий вертлявый мужичок в тулупе на два размера больше нужного. Морда острая, глазки бегают, улыбка от уха до уха, всем набором жёлтых зубов.

— Так это, господин хороший, как не быть старшему, — зачастил он, кланяясь через слово. — Есть главный, а как же. Извольте, провожу. Шнырём меня кличут, ежели чего.

На слове «главный» улыбка у него погасла. На миг, но погасла. И тут же вернулась на место.

— Ежели чего, — согласился я. — Веди, Шнырь.

Хоть тут без сюрпризов: как выглядит, так и зовётся.

Сумку и мешок с экстрактами я снял с багажной корзины и закинул за плечо. Снегоход с канистрами и вольером остался на совести деда с колотушкой. Утащат, значит утащат. Найду, и кому-то станет очень стыдно. Возможно, уже посмертно.

Вёл Шнырь вверх по главной улице и трещал без умолку: тут, ваша милость, торговые ряды были при дедах, тут колодец, вода дрянь, но пить можно, а вон с той крыши Кривой Пасюк по пьяни сиганул, смешно вышло. Слушал я вполуха. Смотреть самому по сторонам выходило куда любопытнее любых баек.

Сумерки густели, и чем гуще, тем яснее город делился надвое. Внизу, у ворот, свет давали только костры в бочках. А чем ближе к цитадели, тем целее становились дома: стёкла в рамах, дым из труб, заборы стоят, у дверей расчищено. У самой цитадели улица и вовсе прикидывалась приличной: мостовая метёная, снег вывезен, на столбе жёлтым огоньком коптил масляный фонарь. У ворот двое с автоматами, и стволы у этих двоих смотрелись даже ухоженнее, чем у гарнизонных на Первой высоте.

Часовые проводили нас глазами, но с места и на шаг не сдвинулись.

Сама цитадель встретила ещё интереснее. Правое крыло стояло с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Зато левое даже в сумерках выделялось: кладка свежая, светлее старой на пару тонов, рамы новые, над крыльцом кованый козырёк. Крепость гнила заживо, но сердце ей кто-то заботливо чинил.

Вопрос только, на какие деньги.

За пазухой завозился Центурион. Высунул нос, чихнул на местные ароматы и уставился на меня снизу вверх с явной укоризной.