Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 127 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Подожди, — сказал я.

Муля застыл. Не обернулся, но остановился, потому что, видимо, для него игнорировать голоса было сложнее, чем людей.

— Марина хочет еще поговорить, — продолжил я спокойно. — Так что пирог пока подождет. Отпусти ее!

Муля медленно, как башня танка Т-34, развернулся и посмотрел куда-то мне в район уха, все еще избегая прямого взгляда.

— Это семейное дело, — процедил он. — Посторонним тут не место.

— Я не посторонний. Я коллега Марины Владиславовны. И, кажется, она сама решает, с кем ей разговаривать.

Муля нахмурился, а на его одутловатом лице проступили красные пятна. Открыв рот, он так ничего и не сказал. Вместо этого повернулся к Носик:

— Мариночка! Идем! Немедленно!

— Муля, я…

— Фаина Григорьевна ждет! Я же сказал!

Марина стояла между нами, и я видел, как она разрывается. Годы привычки тянули ее к подъезду. К маме. К безопасному, знакомому, пусть и невыносимому.

— Марина, — повторил я. — Ты взрослый человек. И можешь подняться, когда захочешь.

Она посмотрела на меня. Потом на Мулю. Потом снова на меня.

— Муля. — Голос ее почти не дрожал. — Передай маме, что я скоро поднимусь. Мне нужно еще пять минут.

— Пять минут⁈ — взвизгнул Муля. — Да ты… да я… — Он аж задохнулся от возмущения, развернулся и грузно потопал к подъезду. У самой двери обернулся и угрожающе бросил: — Я все расскажу Фаине Григорьевне! Все!

Дверь хлопнула за ним.

Марина выдохнула и устало проговорила:

— Он правда расскажет. И мама… мама устроит мне такое…

— Марина. — Я посмотрел ей в глаза. — Послушай внимательно. У тебя сейчас два варианта. Первый: ты поднимаешься и продолжаешь жить, как жила. С мамой, с Мулей, с ежедневным давлением. Это твое право.

— А второй? — торопливо спросила она.

— Второй вариант: завтра ты смотришь объявления. Снимаешь квартиру. Через риелтора, чтобы все официально. И начинаешь жить своей жизнью.

— А если мама…

— Мама переживет. Поверь, родители удивительно быстро адаптируются, когда понимают, что манипуляции больше не работают.

Марина помолчала еще немного. Потом кивнула — коротко, решительно.

— Хорошо. Я… я подумаю. Серьезно.

— Подумай, — согласился я. — А сейчас — домой, греться. Ты вся продрогла.

— Да. — Она зябко повела плечами. — Спасибо тебе. Правда.

Она повернулась к подъезду, сделала несколько шагов… и вдруг остановилась.

— Сережа?

— Да?

— А ты не мог бы… — Она запнулась, помолчала, потом все же сказала: — Не мог бы ты подняться со мной? Мне… мне страшновато одной.

Я вздохнул. Подумал о том, что дома меня ждет Валера, которого нужно кормить. О том, что завтра куча дел. И что лезть в чужие семейные разборки — последнее дело.

— Ладно, — сказал я. — Пойдем…

В подъезде отчаянно пахло кислой капустой, а когда мы поднялись, увидели, что на лестничной площадке, у двери квартиры Носик, нас уже ждал отряд быстрого реагирования семьи Носик, во главе которого была Фаина Григорьевна.

Она стояла в дверном проеме, подбоченившись, в байковом халате с крупными бигуди на всей голове. В зубах дымилась тонкая сигарета, а стоптанные войлочные тапочки шаркнули по полу, когда она сделала шаг вперед. За ее спиной маячила одутловатая физиономия Мули, который олицетворял резерв и поддержку.

— Явилась, — низким грудным голосом констатировала Фаина Григорьевна. — И кавалера привела. Мариночка, у тебя совесть есть?