Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 21 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— А, — протянула Марина. — Поэтому я вчера наорала на маму, когда она в десятый раз спросила, точно ли я взяла паспорт и теплые носки.

— Именно. Вечером решения эмоциональные, а не рациональные.

Мы обогнули лужу на асфальте. Фонари светили тускло, совсем не по-московски.

— А что меняется за ночь? — спросила она.

— Мозг во время сна перерабатывает эмоции, структурирует информацию, и то, что вечером казалось концом света, утром выглядит как просто задача.

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — хмыкнула Носик. — Ты это придумал, Сергей?

— Ты же человек науки, Марина! Как ты можешь так говорить? — искренне удивился я.

— Тогда это какая-то магия, раз я в нее не верю, — хихикнула она.

— Это нейробиология. Следи за руками: утром активнее работает префронтальная кора, которая отвечает за планирование и рациональное мышление. А вечером верховодит лимбическая система, то есть эмоции.

— Ты как будто лекцию читаешь.

— Извини. Профдеформация.

Она улыбнулась:

— Нет, мне нравится. Продолжай.

— Есть еще эффект дистанции. Ночь создает паузу, проблема отодвигается, эмоциональное давление падает. Утром смотришь на все свежим взглядом.

Носик молча кивнула, обдумывая. Потом сказала, смешно хмурясь:

— То есть ты хочешь сказать, что мне не стоит сейчас переживать, потому что завтра все равно буду думать по-другому?

— Не совсем. Переживать ты будешь в любом случае, это нормально. Но принимать решения и делать выводы лучше утром, на свежую голову.

— А если утром все равно будет страшно?

— Будет, — согласился я. — Но страх станет рабочим. Таким, с которым можно что-то делать. А не парализующим, как сейчас.

Носик помолчала, глядя себе под ноги и аккуратно переступая лужицу. Потом подняла глаза:

— Спасибо, Сергей. Серьезно.

— За что?

— За то, что объяснил по-человечески, а не сказал «да ладно, не переживай».

— «Не переживай» — самый бесполезный совет в истории человечества, — ухмыльнулся я.

Она тихо рассмеялась, и я понял, что напряжение чуть отпустило. Не ушло совсем, но отступило на шаг.

А потом сказала то, что являлось вернейшим признаком, что стресс у Марины отступил.

— Есть хочу, — призналась она. — Умираю просто.

Я огляделся. Поздний вечер, выбор невелик. В поле зрения только кофейня, которая закрыта. И неоновая вывеска шаурмы. Взяв в руки телефон, я посмотрел ближайшие рестораны… Нет, далековато. А завтра рано вставать.

Что ж…

Шаурма, шаверма, донер-кебаб. Отличное и очень вкусное блюдо, когда делаешь сам, и черт знает что, когда покупаешь в таком вот непонятном заведении. Бог с ними с килокалориями, их там шестьсот-девятьсот, не больше. Но там же наверняка будет избыток соли, трансжиры, пережаренное мясо неизвестного происхождения, а еще майонезный соус, в котором наверняка давно уже завелась жизнь.

Да уж… Идеальный способ угробить все, чего я добился за последний месяц.

Но поесть, даже с учетом того, что на дворе ночь, нужно. Иначе сложно будет уснуть.

К тому же шаурма, как ни крути, — это белок. Овощи какие-никакие. Быстрое восполнение энергии после перелета и стресса. И Носик смотрит на меня голодными умоляющими глазами, а я буду стоять и читать лекцию о правильном питании? В полночь? В чужом городе?

Иногда надо просто быть человеком.

— Вон, — кивнул я на вывеску. — Шаурма.