Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 73 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

В одной из обширных ниш находилась группа из пяти мужчин. Они пили шампанское и что-то тихо обсуждали.

При нашем появлении все разговоры мгновенно стихли.

— Знакомьтесь! — подчеркнуто весело прощебетала Алиса Олеговна. — Это Сергей Николаевич Епиходов. Он врач. И будущий держатель наших акций.

Гости вежливо покивали.

Она принялась мне представлять этих людей по очереди, но имена и улыбчивые лица смешались в один пестрый калейдоскоп. Боюсь, что никого из них я так и не запомнил.

— А теперь я вас бросаю, мальчики! — хихикнула она. — Мне еще других гостей встречать надо. Уверена, вам найдется, о чем поговорить. Не скучайте тут!

И с этими словами предательница сбежала, бросив меня посреди стада снобов.

Воцарилось напряженное молчание.

Мужчины рассматривали меня словно особо отвратительный экспонат в Кунсткамере — так дворовые коты глядят на чужого кота. В свою очередь, я вперился в них. Причем подчеркнуто с таким же выражением, только у меня еще на подхвате был эмпатический модуль, который сдавал мне все их презрение на раз.

Наконец, самый молодой из них, весь такой холеный и породистый, не выдержал, а может, хотел лишний раз самоутвердиться, и, приосанившись, с показным интересом и резиновой улыбкой снисходительно сказал:

— Вы врач? Это, наверное, так благородно — работать с… хм… с реальными людьми… с народом. А мы вот тут все давно и целиком погрязли в акциях, презренных цифрах и многомиллионных сделках. Простой народ, как правило, наблюдаем из окна автомобиля. Но, наверное, ваша практика более… хм… достойна?

Среди гостей прошелестели еле уловимые смешки. Ровно настолько, чтобы не выйти за рамки вежливости и вместе с тем чтобы я их прочувствовал.

У меня на лице ни один мускул не дрогнул.

— Достойна? Да, вы правы. Иногда даже слишком. Когда режешь живую плоть, чтобы удалить опухоль, мир очень быстро перестает быть презренно-цифровым. Он становится горячим, соленым и очень хрупким. А благородство…

Я сделал мхатовскую паузу и обвел жалостливым взглядом застывших мужчин.

— Благородство — это когда ты делаешь это для совершенно чужого человека, которого никогда раньше в глаза не видел и который тебе даже спасибо завтра не скажет. Грубо говоря, спасаешь жизнь за государственную зарплату. Но ты все равно это делаешь, потому что должен.

Холеный поперхнулся на полуслове, и его резиновая улыбка съежилась и потускнела.

И тут к нам подошла пухлая колобкообразная женщина лет под шестьдесят. В темно-бархатном платье и шали ручной работы, однозначно вологодских кружевниц. Она явно не принадлежала к самым красивым женщинам этого шик-пати, но, судя по тому, с каким царственным достоинством держалась, являлась какой-то довольно значимой персоной. Увы, местечковый бомонд я не знал совсем. Впрочем, московский тоже не особо.

— Галина Павловна! — всплеснул пухлыми ладошками стоящий рядышком толстячок и сразу наябедничал: — А мы тут с доктором разговариваем. Новый… соратник Алисы Олеговны.

— Да слышала я, слышала, — усмехнулась она и скользнула по мне рентгеновским взглядом. — Так вы врач?

Вопрос прозвучал царственно, а затем она совершенно по-кухарочьи хмыкнула.

— Хирург, — кивнул я.

— А семья ваша? Тоже врачи? Докторская династия небось?

— Они самые обыкновенные служащие, — все еще вежливо ответил я.