Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 87 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Отец Сереги приехал на автобусе, не на машине. Я невольно отметил, что он сегодня при полном параде — затянутый в старенькое, но аккуратное пальто. Его седые усы топорщились по-особенному торжественно, а в руках он нес пакет, в котором угадывались очертания стеклянной банки.

— Давно ждешь, сынок? — спросил он, пожимая мне крепко руку.

— Не-а, — соврал я, хотя приехал на полчаса раньше, чтобы не опоздать.

Отец окинул здание взглядом, в котором читалась смесь почтения и застарелой неприязни к бюрократическим структурам.

— Ленька там, на третьем, — сказал он, понизив голос. — Мы с ним еще в мединституте… Ну, ты знаешь. Это у них новое здание, раньше на Островского сидели…

Я кивнул, хотя знал немного. Из обрывочных рассказов выходило, что Леонид Ксенофонтович и отец когда-то вместе учились, потом их пути разошлись: один ушел в чиновники, другой осел бухгалтером в той самой больнице, откуда меня недавно с треском выперли.

— Варенье взял. — Отец приподнял пакет. — Мамино, из крыжовника. Ленька его с детства любит.

Я посмотрел на банку с мутноватой зеленоватой массой и подумал, что в моей прошлой, московской жизни подобные подношения чиновникам выглядели бы как издевательство. Но здесь, похоже, бабушкино варенье было чем-то вроде визитной карточки, знаком принадлежности к определенному кругу, где люди еще помнят друг друга не по должностям, а по тому, кто с кем за одной партой сидел.

Мы вошли в святая святых, оставили данные на проходной, и нам по телефону вызвали провожающего — тощего клерка с выхолощенным и бумажным лицом. И вот так, то ли под конвоем, то ли с эскортом, мы, как важные персоны, поднялись по застеленной кроваво-алым ковром широченной лестнице на третий этаж, где и обитал вышеупомянутый Леонид Ксенофонтович.

— Колька! Заходи, друг! — широко расставив руки, словно мужик, который показывает размер пойманной в том году щуки, Леонид Ксенофонтович бросился обнимать Серегиного отца.

Он был высок, широк, сед и с большим пузом, которое не скрывал даже дорогущий пиджак.

Вдоволь наобнимавшись и похлопав старого друга по плечам, хозяин кабинета изволил обратить внимание и на меня.

— А это Сережка? Ого-го, какой здоровенный стал! Как вымахал-то! Сколько лет прошло! — Он крепко пожал мою руку и закручинился. — А ведь помню тебя еще таким маленьким, в синих шортиках и розовых колготках! Ты еще тогда на барабане стучал и стих рассказывал про дядю Степу. Помнишь?

Я не помнил, но на всякий случай кивнул. Ведь на кону стояла моя будущая карьера, и я готов был, если потребуется, и стих про дядю Степу повторить, и даже сыграть на барабане.

К счастью, у Леонида Ксенофонтовича было много работы, о чем ему недвусмысленно сообщила пухленькая секретарша — хмурая крашеная блондинка лет тридцати пяти, которая неодобрительно принесла нам чай, пару лепестков лимона на блюдечке, шоколадные конфеты и начавшее каменеть печенье в вазочке. Видимо, из запасов для обычных визитеров со дна табели о рангах.

— Помню! — свирепо огрызнулся Леонид Ксенофонтович и, когда она ушла и закрыла дверь, пожаловался: — Нигде спокойствия нет! А как же я, Колька, хочу вырваться к тебе на дачу, на рыбалку, ты даже не представляешь!

— А мы недавно с Веней там были… — начал рассказывать Серегин отец, но вспомнил, видать, чем все закончилось, и оборвал себя на полуслове. Он все еще переживал и чувствовал себя виноватым за криз дяди Вени.