Книга Двадцать два несчастья. Том 5, страница 106 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— До этого? Ну… нормальный был, работал даже. Не то чтобы много, но… нормальный.

— А потом родители умерли — и он слег?

— Да… — Венера нахмурилась, будто только сейчас услышала, как это звучит. — Сначала говорили, что нервы, стресс после похорон. Потом что-то с позвоночником подозревали. Потом писали: «ограничить нагрузку», «наблюдаться». Его в Морках смотрели, потом в Йошкар-Оле…

— А вы тогда где были?

— В Ижевске. — Голос у нее дрогнул. — Училась на фельдшера. Третий курс заканчивала.

Я молчал, давая ей договорить.

— Ну и… пришлось вернуться. Тимка же один остался, а он болеет. Кто за ним ухаживать будет?

— И вы бросили учебу?

— Сперва бросила. А потом из училища позвонили, убедили восстановиться. Восстановилась, доучилась кое-как — и сразу вернулась домой. Потом… потом как-то так и осталось.

Вот теперь картина сложилась окончательно.

Двенадцать лет назад умерли родители, а юная Венера в то время училась в городе. И вдруг брат, который до этого был «нормальным», резко слег. Как раз вовремя, чтобы сестра вернулась домой и никуда больше не делась. Бумаги, конечно, нашлись: один диагноз, другой — все размытое, из разряда «наблюдение», «рекомендовано». Такие формулировки годами кочуют из выписки в выписку, если их никто не пересматривает.

А кто бы их здесь пересматривал? Психиатра в районе нет. Формально — «по соматике». Жалобы есть, давление скачет, встать якобы не может — и ладно. Пусть лежит. А главное — Венера рядом: подала, принесла, пожалела, подменила собой жизнь.

— Венера Эдуардовна, — сказал я осторожно, — я вот что думаю. Может, ему тогда и правда было плохо — стресс, горе, все такое. Может, травма какая-то была. Но дальше… дальше болезнь просто перестали пересматривать. Бумаги остались, а человек застрял. И вы вместе с ним.

Она шла молча, сжав руки в карманах телогрейки.

— А психиатр его когда-нибудь смотрел? — спросил я.

— Нет… — Венера опустила глаза. — Да и кто бы его смотрел? У нас же нет.

— Вот именно.

Мы прошли еще немного, и я почувствовал, как она собирается с духом для чего-то важного.

— Я ведь… — тихо сказала Венера, — я и сама иногда думала, что странно это все. При родителях был здоров, а как родители умерли, сразу лежачий. Но потом смотришь историю болезни, а там диагнозы, и вроде как не имеешь права сомневаться.

— И не сомневались, — кивнул я. — Потому что вы ему не врач. Вы ему сестра.

Она резко остановилась.

— Вы думаете, он нарочно?

Я повернулся к ней и кивнул:

— Думаю, что двенадцать лет назад вы собирались жить своей жизнью. А теперь живете его. Нарочно, не нарочно — это уже неважно. Важно, что вы не обязаны так дальше.

Венера стояла, словно оглушенная, глядя куда-то в сторону. В глазах у нее блестели слезы, но уже не беспомощные — злые. Я заметил, что даже кулаки ее сжались.

— И что мне теперь делать? — тихо спросила она. — Выгнать его на улицу?

— Нет, — сказал я. — Просто перестаньте обслуживать его и его «болезнь». — И изобразил пальцами кавычки.

Она непонимающе посмотрела на меня, и тогда я пояснил:

— Не надо кормить с ложечки! Не надо подносить, не надо оправдывать. В туалет же он как-то встает, судя по отсутствию запахов? Значит, по силам ему и бытовые обязанности. Это не жестокость, Венера Эдуардовна, это терапия. Пока получает уход, освобождение от ответственности и контроль над вами — он не выздоровеет никогда! Даже если вдруг захочет!