Книга Двадцать два несчастья. Том 6, страница 85 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Скорректировав терапию, я объяснил про соль, про регулярность приема таблеток, про дневник давления. Нина Павловна кивала, но казалось, что она просто формально соглашается, чтобы побыстрее уйти и продолжить жить по-своему. Впрочем, посмотрим.

Подростка — пятнадцатилетнего Дениса с угревой сыпью, притащенного за руку хмурой мамой, — я отпустил с рекомендацией сдать общий анализ крови и направлением к дерматологу в Йошкар-Олу.

Система, впрочем, подсказала кое-что поинтереснее: у Дениса повышенный инсулин натощак и начальная инсулинорезистентность — и это в пятнадцать-то лет! Я объяснил обоим связь между ежедневными чипсами, газировкой и тем, что происходит у парня на лице, а заодно и внутри — про инсулин, про печень, про то, к чему это приведет к тридцати годам, если не остановиться сейчас. И то срочно.

Мама побледнела и многозначительно покосилась на сына, а тот хмуро уставился в пол. Кажется, дошло. Хотя бы до одного из двоих.

Дедок, как и предсказывала Лариса Степановна, действительно зашел погреться. Я измерил ему давление — сто тридцать на восемьдесят, отлично для его лет — и отпустил с миром. Он ушел довольный, прихватив с Ларисиного блюдца последнюю «Коровку» и простой карандаш со стола.

На этом утренний прием закончился. Я перехватил пустой черный чай в ординаторской и поднялся на второй этаж.

К Борьке я шел с легким сердцем — и, к счастью, не ошибся.

Детская палата располагалась в конце коридора, где линолеум был чуть поновее, а на стенах кто-то нарисовал Чебурашку и Крокодила Гену — облупившихся, но вполне узнаваемых. Впрочем, в Моркинской ЦРБ все было облупившимся, так что Чебурашка вписывался в общую стилистику идеально.

Борька сидел в кровати, подоткнув под спину подушку, и листал растрепанную книжку с яркими картинками. На развороте красовался пятнистый жираф, величественно глядящий в нарисованную африканскую даль. До Африки от Морков далековато, но мальчишке ведь не запрещено мечтать.

Увидев меня, он поднял голову и улыбнулся — настоящей, живой улыбкой, а не той бледной гримаской, которую я видел в палате интенсивной терапии. Я на секунду замер в дверях, потому что этот мальчик не имел ничего общего с тем синюшным, задыхающимся ребенком, которого мы на скорой привезли из Чукши. Щеки порозовели, глаза стали любопытными и живыми, как и полагалось пятилетнему человеку, у которого впереди целая жизнь, а ключицы уже не торчали, как ребра лодки на мели.

— Селгей Николаиц! — выпалил он.

— Здорово, Борь, — сказал я, присаживаясь на край кровати.

Борька послушно выпрямился.

— Ну, давай, показывай.

Достав стетоскоп, я согрел мембрану в ладони и приложил к худенькой спине.

— Дыши глубоко. Еще раз. Теперь не дыши.

Все было хорошо: обычное, равномерное дыхание с обеих сторон, без посторонних шумов в легких. При простукивании грудной клетки звук оставался чистым, что говорило об отсутствии жидкости, уплотнений или других патологий. Дренаж сняли три дня назад, температура держалась в норме вторые сутки, и вся эта картина грела мне душу. Пацан явно шел на поправку.

Диагностика завершена.

Объект: Борис Богачев, 5 лет.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 88, АД 100/65, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Остаточные явления перенесенной эмпиемы плевры (стадия разрешения).