Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 98 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Но проблема никуда не исчезла. При всем желании Валера не в состоянии выпивать по три литра молока ежедневно. К сожалению. А ведь было бы хорошо, но увы. А до следующей поездки в Казань еще куча времени.

При комнатной температуре молоко прокиснет за сутки, в холодильнике протянет трое, и, если завтра появится еще одна банка — а она появится, — мне придется либо открывать молочную лавку, либо выливать, а выливать продукт, за которым кто-то ходил к корове в пять утра, совесть не позволит. Тем более в Африке дети голодают.

Так что я решил сделать панир и достал кастрюлю, параллельно заваривая себе ройбуш. Мурлыкая под нос «ю ма хо, ю ма со» (зараза Пивасик подсадил!), я вспомнил, как в длительной экспедиции по Индии научился готовить этот удивительный продукт.

Панир — это такой индийский прессованный сыр. На самом деле штука элементарная и, по правде говоря, одна из тех кулинарных технологий, которые стыдно не знать, потому что ей четыреста с лишним лет.

Началась история этого сыра с того, что в шестнадцатом веке португальские миссионеры привезли в Индию технику кислотного створаживания. Индийцы, не знавшие сычужных ферментов, обрадовались и за четыре столетия довели дело до совершенства. Принцип простой: нагреть молоко до девяноста градусов, влить что-то кислое — лимонный сок, уксус, можно кефир, — и белок, денатурируя, свернется в хлопья, отделяясь от сыворотки. Потом отжать через марлю, положить под пресс на сорок минут…

…и вуаля! Получится замечательный мягкий белый сыр. Чуть пресноватый, но вкусный и питательный. Такой, который можно чуть обжарить на сковороде с той же куркумой (которая, как я уже рассказывал, снижает воспаление, нейтрализует свободные радикалы и стимулирует желчеотделение) или покрошить в салат.

Начал я с того, что нагрел молоко, помешивая деревянной ложкой. Ложка была длинной, с обгрызенным краем — Анатолий, или его бабка, видимо, пользовался ею лет тридцать.

Потом, когда поверхность запарила, влил полстакана кефира, купленного в магазине, и выжал для верности пол-лимона.

Крупные белые хлопья пошли сразу, и я убавил огонь, глядя на то, как прозрачная желтоватая сыворотка отделяется от творожной массы.

Размешав, я снял кастрюлю с огня и вылил ее содержимое в дуршлаг, выстланный марлей. Сыворотка сразу ушла вниз, а белая зернистая масса осталась на ткани.

Вспомнилось, что в моем детстве мать варила творог вот так же. На кухне нашей коммуналки на Басманке, в алюминиевой кастрюле с черным пятном на дне. Я маленький стоял рядом, и она давала мне пробовать теплую, кисловатую сыворотку из кружки — с мягким привкусом, который я потом не встречал нигде и никогда.

Я уложил узелок с творожной массой в дуршлаг, поставленный на кастрюлю, сверху прижал его небольшой доской, а на доску водрузил принесенный с улицы кирпич, который обернул в чистую тряпку.

Все. Теперь просто выждать около часа.

Пивасик, наблюдавший за завтраком с карниза, произнес с укоризненной интонацией:

— Семки гони! Ю ма хо!

Я бросил ему горсть семечек из корма для попугайчиков, допил свой ароматный ройбуш и пошел одеваться.

Панир остался под прессом, Валера — на подоконнике, а на люстре засел Пивасик, яростно клокочущий:

— Матушка-земля!

Сегодня меня ждали Венера и Чукша, но я, пока было время и панир доходил, решил сходить в больницу проверить Настасью Прохоровну и вернуться.