Книга Двадцать два несчастья. Том 9, страница 39 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Леха, не поняв, о ком он, но уловив тему, повернулся к нему и фыркнул.

— У меня батя автослесарь, — сказал он. — Просидел сорок лет в одном гараже. Когда я в институт решил поступать, он посмотрел на меня как на больного и говорит: иди лучше ко мне, сынок, руками научу работать, а не бумажки эти твои перекладывать. В гараже дело верное, лучше синица в руках…

— И что? — спросил Сашка.

— Что-то… Закончил я универ, пошел в аспирантуру, — пожал плечами Леха. — А отец теперь всем соседям по гаражам рассказывает, что сын у него ученый. Хвастается, блин.

Сашка хмыкнул, и даже Елисей улыбнулся, коротко, одним уголком рта.

— А у тебя? — спросил Леха, повернувшись к нему.

Елисей помолчал, прежде чем ответить, и принялся вертеть в пальцах зажигалку, хотя никто из нас не курил. Похоже, прихватил чью-то со стола.

— Папа ушел, когда мне было двенадцать, — сказал он тихо. — Другая семья, другой город. Звонит на день рождения. Иногда забывает.

Леха положил ему руку на плечо и ничего не добавил.

Сашка подался вперед, уперся локтями в колени и уставился на свои ботинки, облепленные мокрым снегом.

— Мой тоже ушел, но потом. Когда матери не стало. И я ему сказал, что он предал ее, — проговорил Сашка глухо и тяжко вздохнул. — Прямо в лицо сказал, выплюнул прям. А он стоял и молчал. И я уехал и больше не позвонил. И не слышал его больше никогда. Он звонил, а я не отвечал. Не хотел. — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — А потом он умер.

Снежинки оседали на его темные волосы и сжатые кулаки, а он не стряхивал, будто не замечал.

— И вот теперь я тут сижу пьяный и рассказываю это незнакомым людям, — сказал он, и в голосе была злость, направленная целиком внутрь, на самого себя.

Я подождал, пока повиснет тишина, и ответил:

— Думаю, он молчал, потому что ты был прав, а признать вслух не смог. Бывает так: чем больше кого-то любишь, тем труднее сказать. А твою маму он любил больше жизни. Ее, тебя и Марусю.

Сашка повернул голову и посмотрел на меня в упор, неверяще, но с надеждой.

— Он тебе это говорил? — тихо спросил он.

— Да, — соврал и в то же время не соврал я.

Он отвел взгляд, стиснул зубы и несколько секунд сидел неподвижно, удерживая что-то, чему не собирался давать выход. Потом медленно разжал кулаки, выдохнул и полез во внутренний карман куртки. Достал плоскую металлическую фляжку, отвинтил крышку и поднял на уровень плеча.

— Парни Гочи подогнали свой коньяк на память, — сказал он. — Давайте за наших отцов? Матерей мы все любим, а вот отцов… Только когда они уходят.

Сашка отпил и передал Лехе. Тот принял, отпил и сунул Елисею, который, помедлив секунду, сделал глоток и протянул фляжку мне. Коньяк обжег горло, я вернул фляжку Сашке, и он завинтил крышку и убрал обратно в карман.

Мы посидели еще с минуту, и никто не произнес ни слова, потому что добавлять было нечего.

Леха первым поднялся со скамейки и скорбно объявил, что вызвал такси, причем так, будто будь его воля, он бы продлил эту ночь еще на сутки. Обнял Сашку, которого знал от силы часов пять, потом меня, потом Елисея, и каждому сказал что-то одобрительное и бессвязное. Елисей пошел следом, на ходу промахнулся мимо задней двери подъехавшего такси, схватился за ручку передней, извинился перед водителем и со второй попытки все-таки неуклюже забрался куда нужно. Леха помахал нам через заднее стекло, машина мигнула поворотником и уехала.