Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 18 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Это был так называемый эффект Зейгарник, причем очень наглядный. Блюма Вульфовна Зейгарник, умнейшая женщина, еще в двадцатых годах прошлого века показала в берлинской лаборатории Курта Левина, что незавершенные задачи запоминаются почти вдвое лучше завершенных. Механизм прост и безжалостен: пока дело не закрыто, мозг держит его в оперативной памяти, не давая разрядиться эмоциональному напряжению. Как двадцать открытых вкладок в браузере, каждая из которых жрет ресурсы процессора, даже если ты на нее не смотришь.

Зейгарник, к слову, прожила выдающуюся и трагическую жизнь: мужа арестовали в тридцать девятом, и он погиб в лагере, она осталась с двумя сыновьями, одному из которых не исполнилось и года, саму ее отстранили от работы в пятидесятом, во время борьбы с космополитизмом. И при всем этом стала основательницей советской патопсихологии, получила премию Курта Левина от Американской психологической ассоциации и дожила до восьмидесяти восьми. Вот уж кто знал толк в незавершенных делах.

Впрочем, для борьбы с эффектом существовал, к счастью, простой прием: выгрузить все из головы на бумагу. Записанный план воспринимается как частичное завершение, и хватка ослабевает.

Я встал, стараясь не скрипеть половицами, нашарил на столе блокнот, включил фонарик телефона и быстро написал:

1. Лицензия на воду — обсудить с Наилем.

2. Подготовить реестр обременений для Евы.

3. Тимофей — ждать.

4. Диссертация — все готово, дописать научную новизну и результаты патентного поиска.

5. Смета Япара — к понедельнику.

6. Выяснить статус — иск Алисы.

7. Созвониться с Лейлой.

8. Ирина, встреча в Москве.

9. Годовщина смерти Беллы, Маруся и Сашка. Отдать им деньги.

Закрыв блокнот, лег обратно и с удовлетворением отметил, что карусель замедлилась. Не остановилась совсем, но хотя бы перестала мелькать.

А потом я еще какое-то время лежал, глядя в темный потолок, слушал посапывание Наиля и думал о том, моя новая жизнь, которая начиналась со смертельного приговора через три–пять месяцев, как-то незаметно наполнилась хорошими людьми. И это, пожалуй, было лучшим лекарством из всех, что мне попадались.

Система, впрочем, об этом молчала. Наверное, потому что не все поддается оцифровке.

Утро воскресенья началось со скандала. Вернее, не так.

Сначала я поднял Наиля, который пытался отбиваться ногами, в итоге грохнулся с раскладушки и, чертыхаясь, наконец встал. Потом мы пошли умываться, обливаться, делать зарядку, и Наиль один раз уволился и дважды проклял тот день, когда познакомился с Епиходовым Сергеем Николаевичем (при всем уважении), а дальше отправились завтракать.

И вот как только мы с Наилем со словами «Доброе утро, Нина Илларионовна!» переступили порог дома, тетя Нина категорично заявила:

— Я понимаю, что сегодня совсем не четверг, а воскресенье. Но у нас обязательно должен быть рыбный день!

— О как! — прокомментировал это заявление я и уселся за стол.

— Окак! — заверещал Пивасик, радостно щелкнул клювом и опять утихомирился на своей этажерке.

— Нам нужен минтай, — продолжила нагнетать тетя Нина, щедро накладывая нам с Наилем рисовой молочной каши в тарелки. — Сергей Николаевич, купи сегодня где-нибудь минтай. Я буду его тушить на обед.

— Ненавижу минтай, — скривился Наиль, подтянул к себе тарелку с кашей, а затем мечтательно вздохнул. — Зато ужасно люблю стерлядь.