Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 73 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Пахло сырной тарелкой, апельсинами и свежим хлебом, который Аза Ахметовна, как объяснила Аня, пекла сама.

В гостиной все уже, судя по всему, собрались. Беглым взглядом я насчитал человек двенадцать, вальяжно фланирующих по комнате. Кто-то держал в руках чай в разномастных ажурных чашечках, кто-то — вино в бокалах, на столике на резной деревянной доске я увидел нарезанный сыр и уже изрядно пощипанный виноград. В углу стояла старая виолончель, прислоненная к книжному шкафу, а рядом сидел крупный мужчина с густыми бровями, который, судя по отрешенному и чуть потному лицу, только что закончил играть. На подлокотнике дивана, в дальнем конце комнаты, расположился худой мужчина с трехдневной щетиной и оранжевым шарфом поверх мятой рубашки.

Анна, войдя, сразу оказалась в центре внимания. Ее здесь явно любили, а потому встретили тепло — обняли, расцеловали, усадили с бокалом.

Я предпочел пока тихо постоять у входа, чтобы изучить каждого. Несколько человек посмотрели на меня вроде бы вежливо, но при этом эдак снисходительно, что ли. Тот, что с шарфом, тоже скользнул по мне взглядом — и моментально отвернулся. Впрочем, моему эмпатическому модулю не нужно было видеть выражение его лица, а потому он легко определил, что мужик отнесся ко мне с огромной неприязнью из-за ревности. Ух ты, так у нас тут и рьяные ухажеры Анны Александровны присутствуют? Понятно. Точно смотрины и демонстрация. Ну-ну.

Но Аня оставила меня ненадолго. Быстро со всеми обнявшись и расцеловавшись, она вернулась ко мне и по-хозяйски взяла под руку.

— Знакомьтесь, — громко сказала она, вернувшись и взяв меня за локоть. — Мой друг Сергей, хирург. Работает в Морках.

— В Морках? — Худощавый мужчина лет шестидесяти в круглых очках с толстыми стеклами оторвался от разговора и повернулся ко мне. — Это, простите, где?

— Это в Марий Эл, — ответил я. — Население около десяти тысяч, если считать с прилегающими деревнями.

— Боже мой. — Он снял очки и близоруко прищурился. — И что вы, прости господи, забыли в нашей дыре? И каким ветром вас занесло в наш провинциальный городишко?

Я мысленно усмехнулся: эка он завуалированно смешал меня с дерьмом. Мол, для меня даже Казань глушь да провинция, что уж говорить про Морки. Ответы на его риторические вопросы явно не требовались, так что я промолчал, а Аня мягко сказала:

— Лев Аронович, не начинайте.

— Я не начинаю, я спрашиваю, — обиженно фыркнул тот и снисходительно протянул мне руку: — Лев Аронович Гершензон. Искусствовед. Потомственный, к сожалению.

Рукопожатие у него было неожиданно крепким для столь тонких пальцев. Эмпатический модуль выдал: настороженность, привычное интеллектуальное превосходство и глубоко затаенное чувство одиночества. Последнее меня удивило, потому что Лев Аронович выглядел скорее титанически самодостаточным.

Тем временем, вытирая лоб платком, к нам подошел мужчина с виолончелью.

— Грачик, — представился он, мягко пожимая мне руку. — Саркисян Грачик. Играю в оркестре. Точнее сказать, играл — сейчас только на полставки, но это, как вы понимаете, длинная и не самая веселая история. — Он помолчал и понизив голос спросил: — А вы первый раз у Азы Ахметовны, я смотрю?

— Первый, — ответил я.

— Тогда имейте в виду: она будет кормить. Отказываться бесполезно. Я вот пятнадцать лет отказываюсь и пятнадцать лет ем.