Книга Двадцать два несчастья. Том 11, страница 77 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Зачем это? — испугалась она.

— Ну, понимаете, вы сказали, что диагноз врачи конкретно определить не могут. Я смотрю на вас: вы человек довольно опытный и, более чем уверен, собирали уже кучу консилиумов, врачей, обошли лучшие клиники. Правильно?

— Правильно, — кивнула она.

— И раз они все не могут определить, значит, дело действительно серьезное. И чтобы не ошибиться, мне нужен контрольный образец для сравнения. Я хочу посмотреть на вашего здорового сына и на больного отца, тогда, может быть, у меня получится поставить максимально точный диагноз. Заодно и его проверю, все-таки наследственность… Сейчас же не очень поздно, чтобы потревожить вашего сына?

— Нет, не поздно, — прихвастнула она. — Тем более такое дело. Я прямо сейчас позвоню Витеньке, и он приедет, раз вы считаете, что так надо.

— Вот и славно, — сказал я.

Мы уселись в машину, и я, еле сдерживая распирающую меня изнутри радость, поехал в гости к родителям Лещенко.

К тому самому нотариусу Лещенко, у которого я якобы подписал завещание, оставив детей без наследства. И травил анекдоты.

«Ну что ж, Витенька, — зло думал я. — Сейчас ты у меня попляшешь. Хочешь этого или нет, но ты мне расскажешь всю правду о том, как вы с Ириной и Михайленко провернули дело с завещанием».

Мы с Терезой Васильевной сидели сзади на мягком кожаном диване, слушая ровный гул мотора. Она поглядывала на меня искоса, думая, что я не вижу. Я понимал, какие сомнения ее гложут: с одной стороны, облегчение — вот-вот решит свою проблему; с другой — настороженность, потому что с диагностами вроде меня она прежде не сталкивалась. Но когда у человека большое горе, он хватается за соломинку и готов верить всем подряд.

Раз я уже продемонстрировал компетентность, точно назвав диагнозы желающим гостям, включая саму Терезу Васильевну, дальше сомневаться ей было незачем. Поэтому она просто меня изучала. Какое-то время я ехал, глядя вперед, чтобы дать ей рассмотреть меня и успокоиться. Потом мне это надоело, и я отвернулся к окну — к заснеженной ночной Москве. Час был уже не визитный, поздний вечер переходил в ночь, но раз все так совпало, упускать момент я не собирался.

Пока мы ехали, и Тереза Васильевна тревожно молчала, я мысленно выстраивал схему: как зацепить этого Виктора. План в общем сводился к простому. Приедем, я выдам его отцу диагноз, поговорю с ним, а потом нужно будет как-то вывести Виктора на откровенный разговор. Наедине. В квартире это не выйдет: судя по характеру Терезы Васильевны, и муж ее под стать ей, при родителях сынуля держать лицо будет до последнего. Мне же нужно не общее «да, было дело», а его признание.

Я перебирал все возможные варианты, уже зацепился было за один, когда Тереза Васильевна нарушила молчание.

— Сергей, — сказала она тихо.

— Да, слушаю, — ответил я, мысленно чертыхнувшись, что хорошую мысль не удержал и она улетела.

— Вот скажи… скажите, — поправилась она.

— Да ничего, можно на ты, — сказал я.

— Да, да, извините, конечно, — шепнула она и нервно усмехнулась. — Так я вот хотела вас спросить… А покойный академик Епиходов был вашим… действительно наставником?

— Ну конечно, — сказал я.

— А вы часто с ним общались?

— Зависит от того, что считать частым, — пожал я плечами. — Для кого-то и раз в месяц — частое общение, а для кого-то два-три раза на дню — редкое. Как посмотреть.