Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 57 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

К чаю у заведующего действительно было все как положено, и даже сверх того: дорогие конфеты, нарезанный сервелат и сыр, лимон тонкими дольками, обсыпанный сахаром, мед в вазочке, виноград и печенье трех сортов… и, само собой, бутылочка французского коньяка «Курвуазье». Приличненько так.

Борька одобрительно хмыкнул, уселся, отхлебнул чаю и заговорил. Слушать его в такие минуты было одно удовольствие.

— Что же вы, Валентин Захарович, чините препятствия федеральной программе исследований активного долголетия? — неторопливо и весомо спросил он.

Ротозеев при слова «федеральная» чуть в обморок не упал. Пока Терновский говорил, у него на лице отражалась вся гамма эмоций: от «сейчас проверят и посадят» до «а вдруг и мне что-нибудь перепадет».

— … поэтому ваше учреждение, Валентин Захарович, попадает в число опорных площадок, — с мудрым и чуть утомленным видом вещал Борька, не забывая помешивать чай ложечкой. — Наблюдательная фокус-группа, двадцать человек, регулярный мониторинг. Никаких вмешательств, никаких препаратов — наблюдение, замеры, рекомендации. Кстати, и вашим сотрудникам методическая польза. Ну и, сами понимаете, отчетность пойдет наверх, в том числе по линии министерства.

— Наверх, — эхом повторил Ротозеев и дрожащими руками промокнул лоб салфеткой. — Министерство… Конечно, конечно. Мы всегда, мы же всей душой…

Хмыкнув, я поднялся и сказал:

— Вы тут пока говорите о высоких материях, Борис Альбертович, я начну обход, с вашего позволения.

— Может, вас проводить? — раболепно дернулся Ротозеев.

— Не стоит, я помню дорогу, — улыбнулся я ему как можно доброжелательнее. — Вы лучше Бориса Альбертовича не оставляйте без внимания, он про федеральную программу может долго говорить.

— Иди уже, Епиходов, — хмуро велел Борька, не оборачиваясь. — К двенадцати чтоб первые данные были у меня. Мухой!

«Мухой», ну надо же. Словечко, которым я сам гонял ординаторов и аспирантов, того же молодого Борьку Терновского, вернулось ко мне. Карма, она такая, итить ее!

Я оставил этих двоих ворковать, а в коридоре меня перехватил медбрат — тот самый плечистый, что в прошлый раз таскал носилки с Марьей Ивановной. Та упала, чуть не сломала шейку бедра.

— Сергей Николаевич, здравствуйте! — воскликнул он. — Вы к нашим? Я сопровожу, у меня все равно процедуры по второму этажу.

— Здорово. — Я пожал ему руку. — Сопроводи, пожалуйста. Как там Марья Ивановна, кстати?

— Ходит! — Он расплылся в улыбке. — С палочкой, но сама, до столовой и обратно. Как вы тогда велели: холод, покой, потом расхаживаться. Она вас, между прочим, часто вспоминает добрым словом.

Приятно, черт возьми. Хоть кто-то в этом заведении вспоминает меня без страха пополам с ненавистью.

Второй этаж заведения вовсю готовился к Новому году: кто-то старательно, хоть и криво, навырезал бумажных снежинок и налепил их на евроокна, на стены повесили выцветшую мишуру, а радиоприемник на тумбочке обещал к вечеру снег по всей республике.

Народ сидел по привычным местам. Двое дедков стучали в домино, вполголоса переругиваясь, за угловым столиком шелестели газетами, и только старушка в теплом платке все так же отчужденно смотрела в окно — за две недели она, похоже, не поменяла даже позы.

Дальше я пошел по заранее намеченному списку: присаживаясь рядом, спрашивал про сон, про аппетит и про то, что болит по утрам, кивал и записывал — обычный, со стороны, врачебный обход. А Система тем временем отрабатывала за целую поликлинику, выдавая мне все данные по каждому: паспортный возраст, а под ним биологический.