Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 22 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Тетя Нина, меня там…

— Никто его там не кормит! — сообщила она залу, поднимая Валеру на руки, и тот уставился в камеру нахальными глазами. — Вон, Валера, смотри, твой хозяин. Отощал в своей Москве. Я ему шанежек с оказией передам, Генка в пятницу в Казань поедет, а оттуда…

— Тетя Нина, шанежки до Москвы не доедут, — засмеялся я, но меня уже никто не слушал, потому что зал наперебой принялся решать, как меня кормить: бабка с молчащим камнем предлагала гуся, дед Эчан — мед, а Изерге зачем-то картошку, целый мешок.

Я сидел перед ноутбуком в пустой московской квартире Алены Петровны, смотрел, как полсотни человек за семьсот километров спорят о моем питании, и молчал, потому что говорить мне что-то мешало. Видимо, голод.

— Все, все, отпускаем доктора! — Александра Ивановна поднялась и захлопала в ладоши. — Следующий клуб через неделю, список вопросов я веду, кто не спросил — записывайтесь. Сергею Николаевичу спасибо!

Зал зааплодировал, потянулся к выходу, и я минуты три смотрел, как они прощаются, машут в камеру, надевают шапки. Райка у дверей вытирала шваброй натоптанное и светилась так, что было видно даже через мой экран. Завтра, наверное, прочитает письмо.

Когда зал опустел, к ноутбуку Елисея подсел Самарцев.

— Николай Борисович, задержитесь на минуту, — попросил я. — Разговор по вашей части.

— Догадываюсь, — сказал он. — Про Богачеву?

— Про нее. Мне от нее письмо пришло сегодня. Пишет, что после второй дозы ей стало плохо не сразу, а ночью: трясло и рвало. Выпила утром, а накрыло, получается, к ночи. И главное, вот что выяснилось: на ногах ей легче, чем лежа. Ходит по комнате — терпимо, ложится — накрывает. Вам она этого не сказала, потому что побоялась, что отстраните.

Самарцев помолчал, и по его лицу я видел, что он уже прикидывает то же, что и я.

— Отсроченная реакция и зависимость от положения тела, — проговорил он наконец. — Интересно. Очень интересно. Сергей Николаевич, а ведь у той тройки алкашей я ничего такого не спрашивал. Лежали они или ходили — у меня в журнале этого нет.

— Вот именно. Поэтому с завтрашнего дня, Николай Борисович, прошу вас записывать в журнал не только дозу и симптомы, но и часы. Во сколько принял, во сколько накрыло, что делал в этот момент — лежал, ходил, сидел. И дозу Райке на ночь не давайте, пусть пьет с утра, чтобы худшее приходилось на день, когда она на ногах и под присмотром. Дробить ли дозу — решим, когда соберем больше данных. Райка сама к вам завтра придет и все расскажет, я ей велел. Вы уж ее не ругайте.

— Не буду, — проворчал Самарцев. — Ее и не поругаешь. Золото, а не сотрудник! Сегодня весь зал до блеска отдраила, между прочим. С обеда пыхтела. Все переживала, что ты увидишь по видео, что пол грязный, и расстроишься.

— Увидел, что пол чистый, — улыбнулся я. — Передайте ей, что увидел.

Мы попрощались, Самарцев потянулся к ноутбуку и отключился. Я откинулся на спинку стула и посидел немного в тишине. И тут перед глазами развернулось:

Получено очков социальной значимости за заботу о здоровье общины: 220.

На текущем уровне набрано: 4 580 / 11 000.

Надо же, удаленные консультации тоже считаются за благо обществу. А впрочем, какая разница?

С этими мыслями я вернулся к гречке.

И стоял над кастрюлей с ложкой наперевес, когда телефон коротко звякнул. Я, помешивая, открыл сообщение одной рукой.