Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 40 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Гекс поднялся — его сильно повело, я придержал за локоть. Звуковик снял с него петличку с передатчиком.

— Я пойду, наверное… — глухо проговорил он. У самых кулис, уже под руку с врачом, он обернулся: — Сергей… А если я к вам… ну, не в подписчики. На обследование?

— Наш санаторий откроется совсем скоро, — ответил ему я. — Проведем сначала обследование и разбор твоего стека, пройдемся по каждой молекуле и без «наставника». Потом посмотрим.

Гекс кивнул и вышел, на ходу отдирая с футболки скотч. Первой захлопала дама с термосом. Она аплодировала одна, сухими ладошками, и никто ее не поддержал. А мужчина в первом ряду, глядя на опустевшие кулисы, вообще надел наушники. Ну да, не очень позитивное вышло выступление у его кумира.

Двое ассистентов унесли третье кресло.

— Продолжаем, — сказала Таисия, когда нас заново рассадили и проверили звук. Она взяла с подлокотника стопку карточек, посмотрела на нее и, помедлив, положила обратно вопросами вниз. — Знаете что, Сергей Николаевич, регламент мы с вами сегодня уже похоронили. Поэтому последние вопросы будут не редакторские, а лично мои.

— Задавайте, Таисия Георгиевна, — ответил я.

— Я половину жизни беру интервью, — невесело усмехнувшись, продолжила она. — Министры, звезды шоу-бизнеса и спорта, академики и бизнесмены. Я слышу, как человек говорит, раньше, чем понимаю, что он говорит. Так вот, вам тридцать шесть, Сергей. А говорите вы как мой дед, который провел голодное детство в блокадном Ленинграде. Слушать его сбегался весь двор, только все равно он толково объяснять не умел, в отличие от вас. Откуда это? Вся страна знает вашу историю, и там ну просто нет места тому, что мы все сейчас видим и слышим. Кто вы такой, Сергей Николаевич?

В зале стало очень тихо.

Я смотрел на Таисию и не удержался, развернул окошко:

Милославская Таисия Георгиевна, 38 лет

11-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Заинтересованность.

Сокрытое: Симпатия.

Биологический возраст: 35 лет.

Одиннадцатый уровень — думаю, повыше, чем у иных министров. Еще и с симпатией ко мне относится, но, видимо, пока сама этого не осознает.

Немного смутившись, потому что узнать, что симпатичен женщине такого полета, для любого мужчины как минимум лестно, я отвел глаза от системки и ответил:

— Вы знаете, Таисия Георгиевна, что я человек, который один раз уже все потерял. Работу, семью, имя, репутацию… Грубо говоря, все то, что, собственно, и делает человека человеком. После этого я довольно долго просидел на самом дне, а оттуда, Таисия Георгиевна, отлично видно, что на поверку было главным, а что просто блестело.

— И что же было главным?

— Люди, которым ты нужен. Все. Такой вот короткий список.

— Так не бывает, — усомнилась Таисия. — Должен же быть какой-то секрет. Как, пройдя столько испытаний, вы не сломались, не списали себя из жизни, а вдруг зажили так, что вас, затаив дыхание, слушают не только зрители нашей программы, но и ведущие медики и ученые страны, как это было на последнем ученом совете в вашем институте?

— Я просто следовал четырем простым принципам.

— Каким же? — аж подалась вперед Таисия. — Это же не секрет?

— Нисколько. Хотите, подарю зрителям все четыре?

— Конечно! Ну же, Сергей Николаевич, не томите!

— Тогда слушайте, — улыбнулся я. — Первый принцип такой: жизнь — это черновик, который можно переписать с любого места. Простите, если прозвучало коряво, но смысл такой. К примеру, я переписал свою жизнь примерно с середины, хотя еще полгода назад даже мои соседи по дому считали, что я человек конченый.