Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 54 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Я никому ни слова, — пообещал я. — Мне, поверь, нет резона.

В спальне сквозь неплотную штору горел только уличный фонарь. На пороге Таисия остановила меня, положив обе ладони на грудь, и с полминуты молчала, слушая, что творится у меня под ребрами.

— Колотится, — удивилась она. — А в студии я решила, что тебя вообще нельзя пробить.

— Сто десять в минуту, — сказал я. — Если тебе интересно как врачу.

— Мне интересно не как врачу, — сказала Таисия и потянула меня за собой в темноту.

Платье ее с тихим шорохом стекло на пол, и в полосе фонарного света она повернулась ко мне, теплая и вдруг притихшая. Я целовал ее плечи и слушал, что дыхание у нее сбивается все чаще, а потом мир сузился до ее пальцев, стиснувших мое плечо, и до шепота, в котором мое имя звучало то приказом, то просьбой. На двоих нам в ту ночь было сто шесть лет, но я бы не дал и половины.

Телефон в моем пиджаке, брошенном в гостиной на кресло, за ночь глухо вибрировал еще дважды, но из какой-то другой, дневной жизни.

Мне было не до него…

Проснулся я в половине восьмого, позднее, чем обычно, и не сразу сообразил, где нахожусь. Справа у кровати стоял ламповый торшер, напротив — книжные полки до потолка, а окна были прикрыты чужими шторами. Потом из кухни звякнула посуда, и я, конечно, все вспомнил.

Я дома у Таисии.

C удовольствием потянувшись, я заметил свой висящий пиджак. Так, мне же кто-то звонил ночью!

Достав телефон, я изучил список пропущенных. Ночью, в половине первого, звонил Караяннис, мой адвокат, а без четверти час — Терновский. Оба без сообщений. Хм, странно… Что там стряслось? Ладно, выясню, но сначала позвоню Владимиру, я ему обещал. Было б что-то совсем срочное, и Караяннис, и Терновский звонили бы до упора, пока не ответил.

Умывшись, я пошел на запах кофе и добрался до кухни. Таисия стояла у плиты в сером домашнем свитере.

— Доброе утро, Сережа, — сказала она. — Омлет будешь? Больше все равно ничего нет, я дома почти не готовлю.

— Буду, конечно, — ответил я, садясь за стол.

Гиляровский лежал тут же, на краю стола, поверх футляра. Из-под обложки выглядывала моя открытка. Поздравление на ней я писал вчера днем, еще на вы. Там было написано:

'С днем рождения, Таисия Георгиевна!

Эта книга о людях вашей породы: они ходят по городу, слушают его и видят насквозь. Гиляровскому верили и в трущобах, и в гостиных. Думаю, вам тоже верят. А вы, по своей профессиональной привычке, считываете их.

Пусть рядом с вами будет хотя бы один человек, которого не надо считывать.

Сергей Епиходов'.

— Я твою открытку утром перечитала, — призналась Таисия и поставила омлет на стол. — Знаешь, мне много чего писали: пресс-службы, поклонники, один министр, не поверишь, стихами собственного сочинения поздравлял. Но чтобы так, простыми словами, от руки… Такого я со студенчества не помню.

— Значит, начнешь коллекцию, — сказал я.

— Не паясничай, — с улыбкой сказала Таисия, сев напротив и подвинув мне чашку. — Там у тебя написано: «хотя бы один человек, которого не надо считывать». Хорошее пожелание. Только объясни мне, Сережа, где я буду держать рядом этого человека, если он живет в марийском лесу?

Вот так, без разбега. Я отложил вилку.

— Тая…

— Погоди, дай договорю, — запротестовала Таисия, выставив перед собой ладонь. — Давай по-взрослому. Я не буду ничего обещать и с тебя обещаний не возьму. Никаких обязательств. Но если сейчас промолчу, то потом буду жалеть, поэтому скажу прямо. Сережа, переезжай в Москву. Тебе здесь самое место: институт, наука, эфиры, да тут вообще вся жизнь! И я здесь. А в Марий Эл у тебя что? Лес и болото?