Книга Двадцать два несчастья. Том 15, страница 14 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— А какая разница? — спросил Наиль. — Для Иванова, я имею в виду.

— Для Иванова никакой, — ответил я. — Для любого хирурга, который это прочтет, большая. Сгусток либо вырос на месте, в самом сосуде, либо его принесло кровью. У Лапина принесло: мерцательная аритмия плюс отмененный антикоагулянт, отсюда и пробка из сердца. Это эмболия, ее вытащили, и в бумаге должна стоять только она. Напишешь «тромбоз», и первый же эксперт станет искать в истории другую болезнь.

Исправив слово, Наиль спросил:

— Остальное верно?

— По моей части — да, — кивнул я. — Остальное по твоей.

— Тогда перейдем к другим вопросам, — сказал Наиль и придвинул три скрепленных листа. — По акту. Тут все предписания, сроки, кто отвечает и что нужно купить или переписать. Возле каждого пункта я написал фамилию ответственного. Там, где ваша, пометил, что именно от вас требуется: подпись или решение. Таких семь. Остальные закроют без вас.

Я просмотрел листы. Решений в них было два: письмо в ЦРБ о сроках выдачи анализов по действующему договору и график дезинфекции пищеблока. Первое я сразу подписал, а второе отложил, потому что график должна была составить тетя Нина, а не я.

— Пойдешь со мной, — сказал я. — Если Иванов спросит про вчерашнее, пусть отвечает Изотова, это ее решение.

— Понял, — сказал Наиль. — И еще одно, про письмо из министерства. Я запрошу его у Чугуева после заседания, наверное? Чтобы не при всех.

— Да, лучше после заседания, — согласился я.

Пока Наиль расчищал стол, я положил руки на колени и медленно подышал по 4−7–8, готовясь к финальному противостоянию с комиссией.

— Вам нехорошо? — спросил Наиль.

— Нормально, не мешай, это я собираюсь с мыслями.

Отпустило разве что в плечах. Юрист кивнул, и я поднялся. Слабо улыбнулся:

— Ну что, пойдем, Наиль Русланович? Есть у меня хорошее предчувствие, что сегодня с этой комиссией нам придется намного легче.

И мы пошли.

Кабинет главврача за ночь капитально выстыл, и члены комиссии, рассевшиеся на тех же местах, зябко поеживались. Я сел напротив Чугуева, который при моем появлении шумно зевнул, а Самарцев занял свой стул у стены. Наиль, прежде чем устроиться рядом со мной, отдал Иванову затребованную к началу заседания объяснительную, и тот сразу стал читать ее с карандашом в руке.

Чугуев перешел прямо к повестке: заседание продолжается, и первым вопросом стоит заключение эксперта по трем случаям в Моркинской ЦРБ. Открыв папку, Изотова прочла его. По каждому эпизоду шли уже отшлифованные пункты, потому что то же самое она вчера продиктовала Щукину в коридоре при мне. Заканчивалось оно общим выводом: медицинские вмешательства обоснованы, нарушений при их выполнении не выявлено.

— Елизавета Петровна, я вынужден возразить, — сказал Иванов, выслушав ее до конца, — не по существу, а по формулировке. У вас написано: «Нарушений не выявлено». Но вчера вы сами спрашивали Сергея Николаевича, почему в историях нет подписи заведующей отделением и почему в декабре у операционного стола стояла санитарка. Это нарушения или нет? Если да, то заключение противоречит вашим же вопросам. Если нет, то зачем вы их задавали?

— Это нарушения, Федор Ильич, — ответила Изотова. — Только разные. Подпись заведующей относится к порядку оформления документации, а санитарка у стола — уже к организации работы: той ночью в больнице не нашлось операционной сестры, и инструменты подавала Полина Фролова. Оба замечания у меня записаны отдельным разделом. А заключение эксперта отвечает на вопрос, который поставлен в обращении: законно ли было оперировать. Оперировать было законно и обоснованно. Так зачем сводить два разных вопроса в одну строку?