Книга Двадцать два несчастья. Том 15, страница 54 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— То есть это не в плече? — уточнил Ведерников, с некоторым даже разочарованием, потому что, как мне кажется, в изучение плеча он вложил много труда.

— Плечо у вас тоже не молодое, но не оно тут главное. И еще, чтоб вы дома не придумали лишнего: то, что при деле не болит, не значит, что вы это себе надумали. При деле мышца работает, в покое застывает, вот и вся разница. А нервы, которые из шеи в руку идут, у вас не зажаты, я проверил.

— А вправить можете? — с надеждой спросил он. — Говорят, вы умеете.

— Неправду говорят: не умею и не буду, — покачал головой я. — Шею никому вправлять не надо, тем более при всем народе. Делать будем скучное. Не лежать и не беречь, а двигаться, только иначе: как почувствовали, что затекает, не ждите, пока разболится, встаньте, пройдитесь, головой покрутите, только аккуратно и медленно, чтобы не навредить еще больше, и садитесь обратно. Ну и подушку попробуйте оставить только одну, чтобы шея лежала ровно, а не крючком.

— А мазать чем? — спросил Ведерников. — У меня мазь есть с пчелиным ядом, разогревающая она.

— Попроси, чтобы теща на шею плюнула! У нее яд похлеще змеиного! — заржал со своего места Генка, за что схлопотал от супруги.

— Пчелиный яд пока лучше отложите, — ответил я, дождавшись, когда смешки в зале стихнут. — Мазь нужна с противовоспалительным, на шею и верх лопатки. Дней десять, дважды в день. А вот таблетки того же ряда при вашем давлении без врача не глотайте. Александра Ивановна покажет вам гимнастику для шеи и лопаток, будете делать каждый день. Через три недели покажетесь мне.

— А снимок? МРТ это самое? — снова влез Генка из зала. Его супруга напряглась, но видя, что вопрос по делу, промолчала.

— Пока не требуется, — ответил я. — Силу и чувствительность я проверил, признаков сдавления нервов у Аркадия Семеновича нет.

— А если за три недели не пройдет? — осторожно спросил Ведерников.

— Да что ты егожишься, Семеныч! — возмутился Чепайкин со своего места. — Сергей Николаевич даже меня вон и то вылечил. Причем так, что женюсь скоро. А уж тебя и подавно на ноги поставит.

В зале опять зашелестели смешки — добрые и понимающие.

— Тогда и решим, нужно ли еще обследоваться, — усмехнулся я. — Но если рука начнет слабеть или неметь, пальцы перестанут слушаться, станет трудно ходить, не ждите назначенного дня. С такими изменениями сразу к врачу.

— Вы мне это запишите, — попросил он, подвигая атлас. — Вложу сюда, чтоб не забыть.

Я записал ему, когда прийти и с чем нельзя ждать, а он, спрятав листок между страницами, обернулся к залу.

— А я вам говорил, что не в плече дело! — заявил Ведерников.

Генка засмеялся, а бывший завхоз подхватил атлас и вернулся на место.

— Теперь я, если можно, — сказал мужчина, который спрашивал в чате про лекарства.

И, не дожидаясь разрешения, поднялся, вышел к столу и начал выкладывать из сумки упаковки. Выкладывал он их аккуратно, ребром к ребру, и когда закончил, на столе стояли две стопки: высокая и из трех коробок.

— Валентин Гаврилович я, Сомов, — чинно представился он. — Двадцать шесть лет бухгалтером в лесхозе оттарабанил, сейчас ночным сторожем на пилораме работаю. Вопрос у меня короткий, доктор. Вот это, — он положил ладонь на высокую стопку, — «Омепразол». Пью каждое утро четыре года и два месяца. Сорок девять упаковок по тридцать капсул, последняя начата. Я записывал. По деньгам, если интересно, тоже скажу.