Книга Герой, страница 171 – Данияр Сугралинов

— Очнулся, падаль… Посиди здесь, – прошу я Вику, а сам иду к нему.

Беру нож и провожу острием по его груди:

— Дернешься, воткну в глаз. Кивни, если понял.

Гречкин кивает, как болванчик. Индикатор страха заливается полностью – погань боится. Правильно боится. Срываю с его рта скотч, и он как-то по-бабски взвизгивает – вместе с лентой сдирается щетина.

— Я ничего не вижу… – ноет он.

— И не увидишь. Сниму скотч с глаз, если будешь отвечать на вопросы честно.

К нам подходит Вика.

— Родная, подкинь дров в камин. Побольше, – прошу я ее. – Холодает.

— Филипп, простите, мы просто шутили, – тараторит Гречкин. – Хотели припугнуть вас, но никто бы не пострадал!

Тошнотворная тухлятина. Интересно, можно ли сменить в настройках интерфейса ощущения от лжи?

— Так я потому и беседую с вами, господин хороший! Верю, что в вас еще есть что-то светлое. Но сейчас вы солгали. Поймаю на лжи еще, получите прямой билет на тот свет, к своим друзьям Дим Димычу, Лучку и Шипе. Я понятно изъясняюсь?

Вика достает из сумочки пистолет и тычет им в лицо Гречкину, моментально покрывшемуся испариной.

— Я… буду говорить правду.

— Очень на это надеюсь. Итак, кто вы?

— Э… Гречкин Валерий Владимирович, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения, родился в Приморско-Ахтарске в семье товароведа. Отца не знаю и почти не помню, он ушел от мамы, когда я был совсем маленький…

«От мамы» прозвучало неестественно трогательно. Даже у этой падали была мама.

— Окончил Кубанский государственный институт культуры… – продолжает он.

— Короче, не тяни время. Кем работаешь?

— Заместителем председателя комитета по культуре города.

— Как пробился на эту должность?

— Послушайте, я очень много сделал! Мои заслуги были замечены…

— Все, Вика, кончай его, – подмигивая Вике, обрываю чиновника. – Врет, как Троцкий!

— Стойте! Стойте! Я был помощником Эдуарда Константиновича! Когда его перевели в мэрию, я пошел с ним.

— В чем заключаются твои обязанности?

— Проведение государственной политики и осуществление государственного управления в сфере культуры и искусства, – чеканит деятель культуры и искусства.

— Это формально. А на самом деле? Твой этот Эдуард Константинович – он что, тоже по… э… мальчикам?

— Что вы себе позволя… А-а-а!!! – вопит Гречкин от боли.

— Это просто царапина – последнее предупреждение, – я подношу нож и провожу тупым краем по его горлу. – Чувствуешь?

— Да! Да! – бьется в истерике чиновник. – У Эдуарда Константиновича специфические вкусы!

— А у тебя?

— Да! Довольны? Вы это хотели услышать? Все равно вам никто не поверит, гады! Пожалуйста, пожалуйста! Я категорически не переношу боль! – его рот искривляется, а сам Гречкин рыдает.

— Сколько?

— Чего… Сколько чего?

— Детей здесь бывало? Не торопись с ответом, Гречкин. Еще одна ложь станет для тебя последней.

Он морщит лоб, что-то считает, загибая пальцы…

— Не могу сказать точно. Шесть… может, восемь… Да они все равно никому не были нужны! Или беспризорники, или родители – алкаши! Да кто бы из них вырос? Преступники! Воры! Грабители! Да они…

— Где они?

— Не знаю! Честно! – он пытается встать на колени и стучит лбом о пол. – Я! Не! Знаю! Этим Шипа с Лучком занимались! Клянусь вам! Клянусь всем, что у меня есть!

Он не врет. Я чувствую запах апельсинов, но с легким привкусом аммиака.