Книга Человек-крыса. История маньяка Цутому Миядзаки, страница 13 – Фумия Итихаси

В этом смысле защита значительно опередила обвинение в судебной борьбе, и «стратегия», о которой говорил А, казалась полностью провалившейся…

— Нет, это не так. Дело Миядзаки не позволяет оспаривать фактические обстоятельства, но это дело, где ожидается смертный приговор или пожизненное заключение. В таком случае защите остаётся только апеллировать к смягчающим обстоятельствам, но поскольку преступления Миядзаки жестоки и раскаяния он не проявляет, на это тоже надежды мало. Тогда защите не остаётся ничего, кроме как заявлять о «недееспособности подсудимого» и переводить дело в плоскость психиатрической экспертизы. Мы вполне ожидали, что дело пойдёт в этом направлении. Поэтому мы с самого начала сразу после ареста… — так говорит А.

Однако «доказательства» аномальности Миядзаки не ограничиваются его показаниями, позицией защиты и результатами экспертиз. Прежде всего, об этой его опасности говорит поведение Миядзаки в зале суда. Например, на заседании по заключительной речи и требованию наказания в октябре 1996 года. Каким бы негодяем ни был подсудимый… Миядзаки не изменил своего «выражения лица как у театральной маски», которое демонстрировал до сих пор. Он сидел с крайне вялым видом, полуоткрыв рот, ссутулившись, опираясь левым локтем на стол и подперев щёку сжатым кулаком. Он рисовал, делая вид, что увлечённо пишет что-то в развёрнутом перед ним блокноте, при этом сохраняя свою обычную позу. Он был поглощён рисованием «телевизора, который видел в детстве», и пока прокурор перечислял один за другим пункты обвинения, Миядзаки даже не поворачивал головы, оставаясь совершенно безучастным и бесстрастным.

Эта увлечённость «рисованием как игрой» не изменилась и на следующем заседании, где оглашали приговор, в апреле 1997 года. Напряжение в момент вынесения смертного приговора и чувство отчаяния после него несравнимы с тем, что бывает при оглашении требования наказания. Однако подсудимый Миядзаки лишь иногда окидывал окружающих безразличным взглядом и продолжал рисовать как ни в чём не бывало. Более того, выходя из зала суда после приговора, он даже позволил себе слабую усмешку.

Я не психиатр и не психолог, тем более не разбираюсь в тонкостях психиатрической экспертизы. Поэтому я не намерен в этой книге рассуждать о психических расстройствах Миядзаки или о множественной личности (диссоциативном расстройстве идентичности), впервые появившейся в истории японского правосудия. Цель этой книги — исключительно выяснить, почему он совершил столь жестокие преступления.

Однако такие психиатрические экспертизы являются материалом для решения вопроса о наличии уголовной ответственности в момент совершения преступления. Некоторые «юристы» даже высказывают мнение, что допустимы разные результаты или, скорее, даже лучше, если существует несколько версий. Хотя психиатрическая экспертиза чрезвычайно важна для судебного решения, с точки зрения поиска истины и обстоятельств дела я хотел бы обратить больше внимания на причины и предпосылки, чем на вопрос «болен или нет» или «была ли вменяемость». В конце концов, это сводится к тому, что точно непонятно, был ли он вменяем.

Вероятно, никто не считает действия Миядзаки разумными. Даже сторона обвинения, требующая строгой уголовной ответственности, признаёт его действия «аномальными и жестокими». «Убить четырёх человек и всё списать на сон — это нелогично», — сказал в гневе один из родственников жертв, и это совершенно справедливо. Даже если бы Миядзаки был психически болен, это не оправдывает убийство беззащитных малолетних девочек. Он похищал и убивал их снова и снова, к тому же отправлял письма с заявлениями о преступлениях от имени «Юко Имады». По крайней мере, это нельзя назвать импульсивным преступлением, как у метамфетаминового психоза. Он должен покаяться и понести ответственность за свои преступления.