Книга Средневековый детектив, страница 61 – Владимир Романовский

Выхватив сверд, Яван кинулся вслед за Эржбетой. Влетев в кухню, он увидел повара, остервенело обсасывающего порезанный палец. Хлопнула входная дверь. Яван вздохнул, мрачно посмотрел на повара, глядящего на него виноватыми глазами, и вернулся к себе.

В саду чем-то рассерженный залаял Калигула.

Муж ушел по делам. К приходу гостей Певунья приготовилась следующим образом – взяла за ухо служанку, холопку Сушку, туповатую, пухлую, розовощекую девку, повела ее, не слушая возражений, к погребу, открыла дверь, хлопнула хнычущую Сушку по пухлому розовому уху, подумала, хлопнула по затылку, и втолкнула в погреб.

— Сиди тут тихо, понятно? – сказала она строго. – Тихо сиди, сволочь.

— За что-о-о? – хныкала Сушка. – Куда я под тобой провинившаяся? Провинность передо мной какая обозначается?

— Подумай, пока сидишь. Время есть. Может, и вспомнишь чего.

Певунья захлопнула дверь погреба и задвинула засов. Никаких особых провинностей за Сушкой не числилось, хоть Певунья и подозревала, что муж ее, тиун Пакля, хвоеволие с нею себе имеет время от времени. Это не очень хорошо, но все мужья так или иначе ищут себе хвоеволия вне супружеского ложа, и лучше холопка своя, чем чужая какая-нибудь хорла. А что посидит до вечера в погребе – так это ей на пользу. Холопки строгость знать должны.

Вскоре и гости пришли – молочница с прачкой. Вышли женщины в сад и уселись на траву под березой.

— Погадаем, девушки.

Певунья разложила гадальные грунки, доставшиеся ей от волхва Семижена, уличенного в измене в позапрошлом году и убитого охраной при попытке бегства в Литву. Мудр был Семижен, да сам себя и перемудрил – противу самого посадника Константина идти задумал, других волхвов подговорил, намеревался править. Ярослава в расчет не принимал. Церкви собирался жечь, дабы не смущали честной народ греческою верой. Константин пришел тогда в ярость, всех волхвов, кто вблизи Новгорода обитал, схватил, но покарал лишь одного Семижена, да и то не прилюдно, а в лесах литовского пограничья, а остальных, после того, как поговорили они с посадником по одному, да осудил их тиун Пакля всенародно, отпустил. Многие с тех пор приходили к Певунье спросить, не прибрал ли тиун к рукам грунки Семижена, но ничего не добились. Певунья, привыкшая за время замужества перебирать вещественные доказательства, выискивая могущее пригодиться лично ей, ни в чем не признавалась. А только подруги ее, молочница да прачка, приходили в неделю раз поворожить, и вытаскивала Певунья из потаенного места мешок, и вываливала из него на садовую траву дощечки, ключи, зерна, серебряный гребень, перстень медный, и производила над ними всякие движения руками и мощной грудью, и бормотала слова, и ворожба частично сбывалась. К примеру, больной зуб прачки перестал болеть через три дня после ворожбы, а у молочницы разболелись как-то ноги, потому что не завершили в тот раз ворожбу по ногам, бросили на половине – кто-то в дом стучался.

— А что ни говори, девушки, – сказала молочница, усаживаясь в березовой тени, – а есть сила в греческой вере.

— Поди ты, – усомнилась прачка.

— Сегодня на торге … любо-дорого!

— Ну-ну? – заинтересовалась Певунья. На торге всегда что-нибудь интересное случается.

— Которые в робах до полу… как их?