Книга Эдера 3, страница 32 – Мирослав Адамчик

— Дальше, дальше,— попросил Андреа, поднимая свой стакан, в котором уже растаяли кубики льда.

— Я вижу, вам интересно.

Откинувшись на спинку стула, Антонио Кварнеги прикрыл глаза и пустился в дальнейшие воспоминания.

— Так вот, она потянула меня за руку, я поневоле опустился на металлическую кромку кровати. Чтобы сохранить равновесие, мне пришлось опереться на спинку, так что я оказался склоненным над ее наготой, едва прикрытой тончайшим батистом и кружевами. На меня пахнуло душистым теплом. Слегка уязвленный, не могу не признаться в этом, ее настойчивым подчеркиванием моего низкого положения, зачем это было ей нужно и чего она хотела этим добиться, я молча нагнулся еще ниже и прижал свои губы к ее губам. И она ответила мне поцелуем еще более проникновенным, еще более страстным, чем тот, предвечерний. Стоит ли говорить, что я отозвался на него. Сняв мою руку, с опоры, она сунула ее за вырез своей сорочки, под груди. Они пришлись мне как раз по руке, и она стала водить ею так, что все мое мужское естество напряглось.

Растроганная, она сострадательно-радостно и нежно проворковала:

— О, милая юность! Насколько же ты лучше того тела, которому выпало счастье разжечь тебя,— обеими

руками, с неимоверной быстротой стала расстегивать крючки и пуговицы на моей куртке.

— Прочь, прочь, зачем это? И вот это тоже, — слетали с ее губ торопливые слова.— Снимай, сбрасывай, сбрасывай! Я хочу видеть бога. Да не мешкай же, раздевайся! Скорее! Я считаю мгновения! Ой ля-ля, вот такую любовную связь я понимаю, иди же ко мне, иди ко мне, мой слуга!

Никогда я не встречал женщины, так владеющей словом. То, что она восклицала, было песней, музыкой.., И она продолжала непрерывно говорить до тех пор, пока я оставался с ней. Такая уж у нее была манера — все облекать в слова. В своих объятиях она сжимала питомца и предпочтенного ученика. Он дарил ей счастье и слышал из ее уст подтверждение этому:

— О, сладчайше! О, ты ангел любви, исчадие страсти! А, дьявол! Ладно, мальчик, как ты это делаешь? Мой муж ни на что не способен, совсем ни на что! О, будь благословенен... ты меня убиваешь... мне нечем дышать от счастья! Ты меня разрываешь... я умру от твоей любви!

Она кусала мои губы, шею.

— Говори ты, — простонала она уже в последних содроганиях. — Называй меня на ты, не церемонься, унижай меня! Я обожаю унижения, обожаю... о... и тебя обожаю, глупый маленький раб, обессиливший меня!

Она изошла, я тоже. Я отдал ей все. Наслаждаясь сам, честно заплатил ей. Но разве мог я не сердиться на то, что она бормотала об унижении, называла меня «глупым маленьким рабом». Мы лежали еще сплетенные, еще в тесных объятиях. Но задетый этим «маленький рабом», я не отвечал на ее благодарные поцелуи.

Уткнувшись в мою грудь, она еле слышно шептала:

— Скажи мне «ты», живо! Я еще не слышала твоего «ты». Мы здесь лежим и любимся, а ведь ты простой слуга. Какое чудное бесчестие, меня зовут Джулия, но ты должен называть меня шлюхой. Скажи отчетливо: «милая моя шлюха».

— Милая Джулия,— ответил я.

— Нет, скажи «шлюха»! Дай мне упиться, услышав от тебя это слово.

Я высвободился из ее объятий. Мы лежали рядом, и наши сердца продолжали еще учащенно биться. И я сказал:

— Нет, Джулия, таких слов ты от меня не услышишь, не жди. Должен сознаться, мне очень горько, что ты в моей любви видишь унижение.