Книга Эдера 3, страница 34 – Мирослав Адамчик

— Я помню каждое слово той женщины. Я даже помню выражение лица, с которым она произносила эти слова. Я тогда многого не понимал, я был слишком молод и слишком глуп, чтобы понимать все то, о чем говорила эта умная образованная женщина. Позже, много позже, я прочел многие из ее книг. Конечно, они были куда хуже, чем она сама, а вот те свидания я помню отчетливо. Я помню даже складки на простыне, будто это произошло не много лет назад, а сегодня утром или самое большое, вчера ночью. Я даже сам не знаю, почему моя память все это фотографически запомнила и сейчас легко воспроизводит. Может быть, и во мне, сеньор Давила, погиб писатель, может быть. Но если быть честным, мне никогда не хотелось писать, мне больше нравится вспоминать, прокручивать то, что со мной происходило. И вы, наверное, первый человек, кому я решился открыться, рассказать эту, в общем-то, пустяковую историю.

— А по-моему, сеньор Кварнеги, ваша история довольно любопытная.

— Но вы еще не знаете, чем все кончилось. Думаю, что вы даже не можете представить финала.

— Нет, не могу, — признался Андреа и, подозвав официанта, заказал еще мартини.

Сеньор Кварнеги благодарно кивнул, прикрыл глаза и продолжил воспоминания. Его голос вновь стал звонким, как будто сеньор Кварнеги сбросил лет пятьдесят.

— Она без устали называла меня «маленьким рабом» или «маленьким слугой», она мне исповедалась. Она говорила так, я помню почти дословно:

— Я живу своей так называемой извращенностью, любовью. Она для меня — основа того, что есть. Я живу восторгом и горечью убеждения, что среди всего необъятного мира природы нет ничего, равного по прелести юной мужественности. Превыше всего для меня любовь к вам, к тебе, мой раб, чью красоту я целую, покорно смиряясь духом. Я целую твои жадные губы, сомкнувшиеся над белыми зубами, которые ты обнажаешь в улыбке, целую твою нежную грудь. Но скажи, откуда у тебя этот бронзовый оттенок кожи? Ведь глаза у тебя синие, волосы белокурые. Ты сводишь меня с ума, сводишь с ума!

— Что ты такое говоришь, Джулия?

— Как, тебя удивляет, что я воспеваю в стихах то, чем ты так страстно восхищаешься?

Сконфузившись, как маленький мальчик, я покачал головой. Она была вне себя от умиления.

Я должен сознаться, что все эти похвалы и славословия, вылившиеся в стихи, под конец меня сильно возбудили. И хотя жертва, которую я принес первому нашему объятию, полностью меня опустошила, Джулия убедилась, что я снова готов к любви, убедилась с характерным для нее смешением растроганности и восторга. Мы снова слились воедино. И что же? Отказалась она от того, что называла самоотрицанием духа, от этой болтовни, унижения? Нет.

— Будь строже со мной, ведь я твоя раба, обойдись со мной, как с последней девкой. Я не заслуживаю другого обхождения, для меня это будет блаженство.

Я конечно же ее не слушал. Мы опять впали в истому, но она и в истоме что-то измышляла.

— Накажи меня, накажи! Я хочу сказать, выпори меня как следует, меня, писательницу! Право же, я этого стою и буду тебе только благодарна. Вот, возьми свой ремень, любовь моя, переверни меня и отстегай до крови.