Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 36 – Наталья Шнейдер

Я снова намотала платок, подхватила с сундука шубку. Тетка высунула голову из своей комнаты:

— Куда тебя понесло опять, Дашка?

— Да чтоб я сама знала, — огрызнулась я.

Она, кажется, хотела спросить что-то еще, но я уже шмыгнула на лестницу. Разговаривать не было сил. Правду говоря, тащиться куда-то по настоянию Громова тоже не было сил. Я даже остановилась на второй ступеньке лестницы и почти развернулась обратно — мало ли чего ему хочется, подождет.

А потом вспомнила, как он тащил меня по этой самой лестнице — да что ж такое, почему я не могу забыть! — и поспешила вниз.

Почему я верю ему сейчас, что неведомое дело не терпит? Верю сухарю, снобу, зануде, который говорит правильные вещи тоном, способным высушить Ниагарский водопад, и помогает так, что хочется швырнуть ему эту помощь в лицо. Человеку, который в очередной раз что-то там решил за меня, даже не спросив, хочу ли я этого.

Наверное, потому, что в прошлый раз он тоже не дал мне медлить — и оказался прав.

Я выругалась себе под нос. Назло бабушке морозить уши — не самое умное решение. Но почему он просто не может вести себя как человек!

Спускаясь, я вдохновленно сочиняла, что именно скажу Петру Алексеевичу о его манере писать записки в стиле военных приказов.

У крыльца стояла карета. Точнее, закрытый возок на полозьях — темный, без гербов, без единой приметы, по которой можно было бы опознать владельца. Кучер, тоже незнакомый, соскочил с облучка и распахнул дверцу с невозмутимостью человека, который отвозит купеческих дочек в неизвестном направлении ежедневно и давно утратил интерес к процессу.

Внутри царил полумрак. Я поднялась на подножку, встретилась взглядом с Громовым — и вся заготовленная речь испарилась из разума.

Громов сидел спиной к кучеру, рядом с ним стояла корзинка. Он склонил голову, изображая приветствие, я вернула поклон, насколько это было возможно и без того согнувшись в карете. Плюхнулась на лавку. Громов стукнул в стенку за собой, сани тронулись.

Я еще раз оглядела занавешенные окна, белое пятно лица напротив с темными провалами глаз. Конспирация, значит. Головой я все понимала: после сегодняшнего заседания проехать нам вдвоем через город в открытых санях — все равно что лично, под подпись, подтвердить сегодняшние заявления Ветрова, будто между нами что-то есть. Город и без того гудит и будет гудеть до самого Солнцеворота. Закрытый возок — разумно и предусмотрительно. А под ребрами сидело что-то, чему было плевать на разумность, и твердило свое: тебя прячут. Везут как чумную, с которой стыдно показаться на людях. Я отметила это расхождение с мрачным интересом: надо же, голова и эмоции разъехались в разные стороны, как коньки у впервые вставшего на лед подростка.

— Развели? — спросил Громов вместо приветствия.

— Развели, — подтвердила я. Зачем-то добавила: — С правом последующего вступления в брак.

Громов не ответил. Совсем ничего — ни «поздравляю», ни «сочувствую», ни даже казенного «принято к сведению». Только пауза вышла на полвдоха длиннее, чем требовалось, а потом он наклонился и носком сапога пододвинул к моим ногам жаровню. Взял лежащую у него на коленях меховую полость и бросил мне на юбку. Сверток оказался теплым, как будто его предварительно прогрели.

— Укройтесь. Нам ехать четверть часа, а мороз сильный.