Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 1 – Наталья Шнейдер

Самовар на сундуке тихо вздохнул, будто ему, в отличие от некоторых, было что сказать. За окном кто-то прошел, тень скользнула за стеклом и исчезла. Лавка снова стала слишком пустой, слишком теплой и почему-то слишком тесной.

Я ждала продолжения.

Громов, разумеется, продолжать не спешил. Сидел напротив, сцепив пальцы, прямой, сухой, застегнутый вместе с душой и совестью на все пуговицы. Только взгляд у него был не канцелярский, и это раздражало сильнее всего.

Потому что смотрел он на меня так, будто сам только что услышал собственные слова и теперь не мог решить, кого следует придушить за них первым: себя, меня или государыню императрицу с ее манифестом, из-за которого все и началось.

С чего ему вообще взбрело в голову рассказывать мне о новом законе? Пришла бы в управу после Солнцеворота и влетела бы мордой в новые пошлины. Экая важность в масштабах мировой революции. Нет же, решил предупредить заранее. Как будто ему не все равно.

Как будто я поверю в это «не все равно».

Я налила чай себе, чтобы занять руки. Громову, чтобы заполнить паузу. Я ждала. Сейчас он скажет еще что-нибудь. Разложит по пунктам, как раскладывал манифест: резон первый, резон второй, выгоды, риски.

Он молчал, глядя на меня через стол спокойно и прямо. Я не выдержала первой.

— Слушаю вас, Петр Алексеевич.

— Я все сказал. — Он поднес чашку к губам.

— «Странно» — и все? Не самый удачный способ объясниться.

— Я не намерен объясняться.

Полный и исчерпывающий ответ человека, у которого на любой вопрос имелись три формулировки и ссылка на статью закона.

Тишина давила. За окнами лавки стояла темнота. Никто не скрипел снегом, не заглядывал в стекла. Не слышно было девчонок на людской кухне и ворчания тетки. Словно мы были одни. По-настоящему одни. И при этой мысли почему-то захотелось спрятать глаза.

Дурдом.

Я поставила чашку, чтобы не видно было, как дрогнули руки.

— Мы уже обсуждали это. И вам известен мой ответ.

— Тогда мы говорили о вашей репутации. Сейчас — о вашем деле.

Если бы мы сидели не так близко, если бы между нами был настоящий стол, а не крышка сундука, я бы, может, не заметила, как сжались его пальцы на фарфоровой ручке.

— Я предлагаю вам законный способ его сохранить и возможность выбирать, что делать дальше, не ожидая, когда первый доброжелатель с гражданской совестью напишет на вас донос.

Я прикрыла глаза, заставив себя медленно вдохнуть и так же медленно выдохнуть.

— Петр Алексеевич, я по-прежнему не понимаю, с чего бы вам предлагать себя в качестве универсальной заплатки то для моей репутации, то для моего дела.

— Я не предлагаю себя в качестве заплатки.

— А в качестве чего?

Он снова замолчал. Взгляд задержался на моем лице, спустился к губам — нет, показалось, нечего себе льстить, — вернулся к глазам.

Щеки обожгло жаром, и я разозлилась окончательно.

На него. На себя. На эту дурацкую лавку с совершенно лишними сейчас окнами. На стол из крышки сундука и упаковки для чая, который с какого-то перепугу решил быть не столом, а жалкой деревянной условностью между мной и сильным красивым мужчиной.

Красивым, чтоб его. Господи, о чем я думаю!

— В качестве союза, — сказал Громов.

Я моргнула.

— Союза?

— Да. Союз предполагает две стороны, Дарья Захаровна.

— С равными правами?