Книга Утаенный меч, страница 14 – Елизавета Дворецкая

— Роман Глебович не хочет, чтобы его бабка ведала, – объяснила им Апракса. – Она мне зла желает, ему проклятьем грозит. Незачем ей знать, что у нас все сладилось. А если кто в тереме пронюхает, ей тут же и доложат. Молчите, а то она придумает, как нас развести.

Они обещали молчать, и постепенно изумление сменилось радостью. Апракса расцвела, уверенная в любви мужа и в будущем благополучии своего супружества. Роман говорил, что им только дождаться, пока бабка уберется в свой монастырь, и тогда уж, когда Апракса останется единственной госпожой и хозяйкой, таиться больше будет незачем. А пока они даже забавлялись тем, что он пробирается к ней в глухой тьме, тайком, будто тать или полюбовник, старались не шуметь, унимали смех, говорили полушепотом. Евланья и обе челядинки так ни разу и не сумели увидеть, как Роман приходит или уходит, и заподозрили, что в опочивальню есть такой-то тайный ход, им неизвестный. Ну а что еще подумать? Не через стены же проходит!

Сам Роман соблюдал тайну безупречно. Ночью он внушал Апракса не подавать вида, что они встречаются без посторонних глаз, и в столовой палате или в церкви смотрел на жену учиво, но невнимательно, безразлично. Голос его был ровен, без той нежности, с какой он говорил с ней по ночам. Апракса старалась держаться так же, но порой бросала на него горячий, восхищенный взгляд, полный любви; тогда он быстро отводил глаза, будто обжегся. Днем это был как будто другой человек! Ночью, при свете лампадки, он казался ей намного живее и красивее, чем днем. Надо думать, тоже не высыпался и оттого был таким вялым.

Для Апраксы теперь настоящая жизнь приходила ночью. Днем она кое-как управлялась с хозяйством, а попреки Феофании не огорчали ее, а скорее даже веселили. Ворчи, старуха, что тебе еще остается? Зато ночь была временем счастья: они с Романом любили друг друга, подолгу разговаривали, и теперь она свободно рассказывала ему обо всех своих чувствах, мыслях, надеждах. Рассказывала о жизни во Вронске, о том, как Мария испугалась этого брака – за что Апракса теперь была ей вдесятеро сильнее благодарна, – как родители сомневались, отдавать ли дочь в Плечеев. Однажды чуть было не рассказала про исчезновение Мамышихи, но все же не решилась. Роман, конечно, не верил, что в его жене таится зло и что это она вызвала все те пугающие случаи на свадьбе, но зачем открывать ему, что какие-то чары и впрямь близ нее ходили?

— Тогда на свадьбе сама бабка моя и и учудила! – смеясь, рассказал ей Роман, когда на третью или четвертую ночь Апракса настолько освоилась, что осмелилась заговорить об этом. Набраться смелости ей пришлось: она помнила, как в самую первую ночь после венца Роман отшатнулся от нее, когда речь зашла о том колдовстве. – Вивея ей нашла колдовку какую-то, где-то тут в селах под Плечеевом, и та колдовка ей поклады прислала: горох наговоренный, уголь и кость мертвяцкую. Она это все в палатах и в телеге спрятала, вот оттого и мыши по столу побежали, и заяц с барана величиной возник, и поросенок жареный Иерофея яблоками заплевал!

Апракса хохотала в подушку, чтобы в тереме не услышали, и теперь ей вовсе не было страшно. Пока Роман рядом, ей нечего бояться.

— Да нельзя же бабку перед людьми колдовкой вставить, всему нашему роду будет позор. Сорок лет ее здесь верховной владычицей почитали, а теперь ей дорожка в келлию, к чему напоследок позорить старуху? Вот и молчу. Пусть уж там перед богом в своих грехах кается. Но коли будет вредить тебе, угрожать – я знаю, где эти поклады сыскать.