Книга Утаенный меч, страница 4 – Елизавета Дворецкая

— Выйди-ка, сынок! – позвал Ермолай Ильяна: тот развалился на лавке с видом полного утомления от гулянки.

— Что там еще? – простонал Ильян. – Кому еще меня мало? Все, отработался я. До Егория Вешнего не встану, хоть поленом бей.

— Иди-иди, – сказал Ермолай спокойным, ровным тоном, но который сам, как невидимая рука, поднимал за шиворот и толкал вперед.

Ильян вышел, и Елеса вышла вместе с ним: она собрала уцелевшие приношения, по большей части яйца, сало и пироги, чтобы вынести в погреб.

И остановилась на крыльце, едва не уткнувшись в широкую спину брата. Перед крыльцом стояли, выстроившись в ряд, три незнакомых парня. Одинаковые ростом, похожие лицами, они различались цветом рубах: на одном белая, на другом серая, на третьем синяя, а поверх них – одинаковые серые свиты.

— Арахиль-трава, чертовой бабке в дышло! – протянул Ильян при виде их, не насмешливо, а очень серьезно.

Весь он подобрался, стряхнул лень и небрежность, расправил плечи и стал выше ростом. Елеса опустила на крыльцо корзину и спряталась за столб.

— И тебе не хворать! – ответили хором три одинаковых голоса.

Негромкие, эти голоса, однако, могли свалить с ног: от них по двору рванул порыв многих струй ветра, одна холоднее другой. Облик пришельцев заколебался, как отражение в воде, пошел рябью, и непонятно стало, велики они и малы, близко или далеко.

— Кто вы такие, молодцы?

— Мы братья родные, из двенадцати братьев старшие. Я – Северьян! – сказал тот, что стоял в середине и был в синей рубахе.

— Я – Андреян.

— Я – Димитриян.

— И чего вам надобно?

— Хотим тебе весть передать.

— Наказ нам такой дан.

— Наговорен на дым-дымок, чад-чадок, ветер-ветерок.

— И что за наказ?

— Жена молодая князя Романа нынче раньше всех в Плечееве вставала.

— Белое лицо умывала, долги косы заплетала.

— Печь топила, сильные речи говорила.

— Какие речи?

— Не летай ты, огненный змий, на синие озера, на сырые дубравы, на зеленые мхи, на пеньё и коренье.

— А полети ты, огненный змий, в высокий терем, в нову горницу, на постель пуховую.

— Разожги ты, огненный змий, сердце мужа моего, Романа Глебовича, чтобы он по мне сохнул и чахнул, тосковал и горевал, чтобы брала тоска его ночью при месяце, днем при солнце, чтобы не мог он без меня, рабы Божией Апраксиньи, ни есть, ни пить, ни спать.

Братья говорили по очереди, и голос каждого растекался по двору сотней ветровых струй, свистящих и ревущих. Сам воздух пришел в непрестанное колебание, как растревоженная вода. Елеса прижалась к столбу, обхватив его руками, и зажмурилась; ей казалось, она в сердце темной тучи, а вокруг нее дышит и говорит сама буря. Такой шум не дал бы услышать обычные голоса, но эти сами собой врывались в уши.

— Спасибо вам, братья-ветры! – произнес рядом с ней голос, вроде бы знакомый, но уже изменившийся. – Летите, куда вам надобно.

И все трое разом исчезли – только мелькнули над землей три вихря, белый, серый и синий; от мощного порыва воздуха качнулась изба, полетел сор с крыши.

Елеса еще постояла, слушая тишину: после рева ветров поднебесных обычный ветерок был почти неслышим. Потом решилась открыть глаза, отцепить руку от столба и убрать с лица растрепанные волосы. Ильян стоял напротив нее, у другого столба. Скрестив руки на груди, он не двигался, но менялся на глазах. Волосы его стали стремительно расти и наливаться пламенным светом, достали сперва до груди, потом до пояса, потом до колен. Пряди шевелились, как живые, извивались, мерцали. Черты лица Ильяна тоже изменились, не потеряв в красоте, заострились, в них проглянуло нечто хищное и притом обольстительное. Им можно было бы залюбоваться, но два пылающих угля на месте глаз внушали жуть даже Елесе.