Книга Утаенный меч, страница 51 – Елизавета Дворецкая

Опомнилась и хотела отдернуть руку, но Ильян уже накрыл ее своей и прижал к губам.

— Не сожгу. – Он поцеловал ей ладонь и выпустил. – Никакого вреда тебе и дому твоему не причиню, лебедь моя белая.

— Но чести моей ты оберечь не можешь. – Апракса чуть не заплакала, заново ощутив, как далеки они двое от прочих людей. – Скоро по всему Плечееву будут знать, что к Романовой княгине змий летает. До родителей моих дойдет… матушка умрет от горя, от позора… Уходи. Я скажу им, что померещилось со страху, что не было никакого змия.

— Ин будь по-твоему, – неожиданно легко согласился змий. – Соскучишься – позови.

Он выпрямился в постели – и прянул вверх облаком огненных искр. Облако вытянулось в змия и по воздуху устремилось к печи. Юркнуло в устье – и пропало.

Апракса легла и вытянулась. Охватила слабость, голова кружилась. Змий ушел, но она не испытала облегчения. Просились слезы от беспомощности – он приходит и уходит, когда сам хочет, и у нее нет средства изгнать его насовсем. Не гаснет в сердце тоска по любви, и на этот огонь он летит и будет лететь снова. Даже произносить слова призыва вслух, как в первый раз, больше не нужно – огненный змий слышит голос ее сердца, а его попробуй заставить молчать!

Она вытащила из-под подушки ладанку и положила на грудь – запоздавший к битве щит. Не от змия ей нужно избавиться, а от тоски. Тоски… по мужу, но как избавишься, если настоящий Роман далек от нее, словно цесарь царьградский. По любви, которой она жаждет больше всего на свете. Как она сможет не желать любви? Но что же на ней за проклятье, если любовь пришла к ней только в этом облике?

* * *

— Давным-давно, когда матушка моя еще только замуж собиралась, жил в этой избе святой старец Еразм, – полушепотом рассказывала Агнея.

Она косилась то на волка на лавке, то в дальний угол, где таилась во тьме почерневшая икона с неразличимым ликом. Елеса кивала: про старца Еразма она слышала не раз и даже было гадала, не мог ли он доводиться ей дедом. Сейчас ей казалось, он сам и смотрит на них с той иконы из темного угла, только уже лица не разглядеть.

— Был он не нашего корня, пришел издалека, жил совсем один и, сказывали, слово божье проповедовал птицам и зверям, а с людьми не водился. Питался, статочно, грибами, да ягодами, да белокрылкой, да лебедой и прочим лесным зельем. И вот как-то в начале лета стал он примечать, что возле избушки волки шныряют. Чего им здесь делать: скотины он никакой не держал, а чтобы на самого покушались, так ведь не зима еще. Он и им давай про Спасителя рассказывать, а они лежат в кустах и слушают, только глаза светятся. Чаще всех один волк к нему приходил – крупный, красивый, сам серый, грудь белая. Бывало, старец сидит на завалинке, волк перед ним в трех шагах, и вроде как беседуют. Вот лето стало к концу заворачивать, настал Ермолай Ветряк^[13]. Выходит старец рано поутру – что за притча! Сидит перед ним тот волк, рядом волчица лежит, а у нее между передних лап – дитя человеческое, младенец. На вид еще и полугода нету. Господи помилуй, думает старец! Никак звери в лесу дитя нашли, да проповедь милосердия вспомнили, не разорвали, устыдились и сюда принесли. Видать, девка родила беззаконно и в лес снесла. А волчица младенца мордой к нему подталкивает: бери, мол. Он и взял, в свою сорочку завернул, а у него их всего две и было. Думает: что делать, чем кормить? Уж видно, придется зарок нарушить, выйти из чащи, людей поискать, кому отдать. А те волки было ушли, глядь, опять идут, да ведут к нему козу! Коза дойная! Он и смекнул: для молока, значит. Доить-то он умел, в старом еще монастыре научился. Ладно, думает, поживу пару дней, погляжу, что будет. Младенец плачет, кричит, старец его нянчит, как умеет, да где ему уметь! Наконец укачал, на лавку уложил, сам стал на молитву. И вот приходит полночь, слышит – на лавке возня какая-то. Оборачивается: батюшки святы! Нет младенца, есть волчонок! Уже из сорочки выпутался, с лавки спрыгнул и к двери бежит. Старец перекрестился только, думает, бес его морочит. Тут в дверь с той стороны скребутся. Он отворяет – там та волчица. Волчонок к ней бежит, она ему куски какие-то сует. Поесть принесла, знать.