Книга Принцесса по приказу, страница 50 – Екатерина Каблукова

Пахло воском. А еще лавандой и полынью. Я поморщилась: никогда не любила запах лаванды, тем более здесь он был слегка навязчивым.

Из-за витражей в окнах внутри казалось темнее, чем на улице. Тьму не могли разогнать свечи, догоравшие у торцевой стены, на которой висело деревянное изображение одноглазого человека. Судя по всему, это был алтарь.

Не обращая на меня внимания, Далия прошла между скамей и остановилась у изображения, преклонила колени и зашептала молитву. Я не стала ее останавливать.

Вместо этого попыталась улечься на скамью. Она была твердой, а неотшлифованные выступы больно впивались в бока. Пришлось встать. Я оценивающе посмотрела на пол из голубых и зеленых плит и на всякий случай потрогала рукой. Чуда не произошло, пол, как и предполагалось, оказался жестким, вдобавок еще сырым и очень холодным.

Так ничего и не придумав, я села, опустила голову на руки и наконец задремала.

Нас весьма бесцеремонно разбудили на рассвете. Кто-то из пастырей вошел в храм и вскрикнул.

Пришлось вставать, уверять, что на нас напало неудержимое желание всю ночь говорить с Создателем. Нам поверили с трудом, но пригласили лицезреть восход солнца. Отказаться мы не посмели и вскоре в компании пастырей оказались в предрассветной мгле на стенах, окружавших клирах, чтобы в торжественном молчании лицезреть первый луч солнца.

Признаться, в другое время зрелище меня бы порадовало: миг, когда тьма обращается в серые сумерки, которые, в свою очередь, развеиваются розовато-золотистыми лучами светила, действительно заставлял затаить дыхание, если перестать зевать от недосыпа.

Затем мы дружно, вернее, послушно, прошли в трапезную: большую комнату, где на длинном столе уже стояли миски с какой-то кашей, на вид напоминающей овсянку. Какова она на вкус, я пробовать не решилась. Я и дома-то ела каши с трудом, куда уж тут новому миру! Лениво ковыряясь в тарелке, я с тоской подумала о своем фирменном кофе.

После завтрака нас попросту выпроводили. То есть настоятельно порекомендовали уехать как можно скорее.

Возможно, в этом сыграла свою роль моя непочтительность, но после разговора с тем самым пастырем, который нашел нас в храме, Боненвенунто как-то странно смотрел на меня, правда, ничего не говорил.

Сев в нашу расписную коробчонку, так я мысленно называла карету, я блаженно раскинулась на подушках, сквозь сон думая, что в мире все относительно, даже грязь внутри экипажа. Как и вчера, наш экипаж подпрыгивал на ухабах, но я, крепко заснув, не замечала этого.

Проснулась я от того, что карета остановилась. Оказалось, Боненвенунто решил свернуть к каким-то очередным развалинам, чтобы переждать полуденную жару.

Из куска ткани, который художник извлек из недр походного сундука, мужчины быстро соорудили что-то наподобие навеса, под которым мы все и расположились.

Пьетро с хитрым видом достал из-под скамьи кучера плетеную корзину, в которой оказались хлеб, пара головок домашнего мягкого сыра, круг колбасы и два кувшина с вином, или, как его называли здесь, фьёна.

— Приятель, неужели ты принялся за старое? – наигранно изумился Пауло, пожевывая сухую травинку. Он уже лежал на траве, с удовольствием вытянув ноги. – То-то я гадал, куда ты бегал всю ночь! Думал, что от этой пресной еды тебя выворачивает, а ты, выходит, в погреба наведывался!