Книга Дважды кажется окажется, страница 38 – Елена Рыкова

— Хорошо, тогда это большая комната, – не сдавалась Рыжая, – и живёт там семья: мама и два сына. Вот сейчас она как раз пришла с работы, а сыновья со двора, они моют руки, а мама им быстро – макароны к наготовленным с утра котлетам, из кухни тащит в гостиную, под этот абажур.

— А вон там, – Марта показала на освещённое голубоватым светом окно, – телевизор смотрят.

— Ага, – согласилась Майя, – последние известия. Напусти на них порыв ветра, открой форточку.

— Да ну тебя, – отмахнулась Марта.

— В этом окне детская. Виден кусок обоев, на них – самолётики.

— Да ничё это не самолётики. Травинки такие. Колосок.

— Ага, а почему я тогда крылья вижу? И хвост?

— Это дивные птицы, я поняла! Сирин, Алконост!

— Всё равно детская. И там, значит, сидит девочка, ей лет пять. У неё есть маленький столик и три стульчика. На столике круглые пионы, розовые на чёрном, а на стульчиках – красные ягоды и листья. Она посадила двух кукол и старого мишку, ещё от мамы ей достался, и поит их воображаемым чаем из пластмассовой посуды.

— Да ты профи в этой игре, – Марта уважительно посмотрела на подругу.

— Ага.

— Ладно. – Марта немного завелась. Ей тоже захотелось увидеть картинку и описать так же подробно, как Рыжая.

Она выбирала окно. Квадратные сменились прямоугольными.

— Вот то! – почти крикнула.

Старые рамы, облупившиеся, хлипкие, двойные. Форточка открыта внутрь. Свет жёлтый, но еле пробивается сквозь плотные шторы – что-то бежевое с золотым.

— Там живёт старушка. Недавно она потеряла мужа. Он умер в такой вот день: конец лета и дождь. Поэтому сегодня она зашторила окно: не хочет видеть, не хочет вспоминать. С тех пор как он умер, она ничего не трогала и не меняла. В шкафу висят его пиджаки. На верхней полке в прихожей – его каракулевая шапка и шарф. В буфете – гранёный стакан в серебряном подстаканнике. А возле кресла, на лампе, так и висят его очки. Запах в квартире тоже их, общий. Но вот запах постепенно выветривается. Старушка сегодня решила почитать, взяла Ахматову, но сосредоточиться на стихах не может. Она сидит в его кресле, смотрит в стену и думает именно об этом: его запах, он уходит. Совсем.

— Март.

— А?

— Это очень грустно. Ты как, норм?

Она улыбнулась:

— Норм, норм.

Они уже стояли возле подъезда.

— До завтра? – вопросительно сказала Пролетова.

— Угу. – Марта открыла тяжёлую дверь. – Пока, Май. Спокойной тебе ночи. Папе привет.

8

К местам разломов выдвинулись по темноте. К этому времени Зейнеп уже всё рассказала. И про Балама, и про теннисистку Соню, и про девочку Марту, которую она отправила в Москву – подальше от брата.

— А свой московский адресок тебе девочка Марта не дала? – Соловей шёл вслед за старухой по тропинке.

— Специально знать этого не стала, чтобы поведать никому не могла.

Старуха остановилась, что-то погладила в траве. Соловей присмотрелся: два больших плоских камня.

— Родители их, – вздохнула Зейнеп. – Балам зло сотворил. Камнями обратил.

— Ифрит? Камнями? – Соловей скривил бровь над выколотым глазом. – Они мертвы?

— Тёплые камни, живые, – гладила Зейнеп.

Тима покорно ждал, не торопил старуху. Через пару минут двинулись дальше.

— Здесь, – скогсра остановилась. – Первый раз они сошлись, думаю.

— Думаешь или точно? – Соловей протянул Зейнеп ушные затычки.