Книга Высотка, страница 24 – Елена Рыкова

тут же процитировал своё сочинение Санёк^[31].

— Брр, правда страшно, – я пихнула его в бок, – это самый талантливый твой стих!

За спиной у Петра Олеговича висел ковёр с тремя оленями на водопое. Двое опустили скромные головы, а главарь демонстрировал рога. Только они у него были не оленьи, а жучьи.

Мы разломили апельсины. К запахам чая и смородины добавился новогодний, хоть сам Новый год давно прошёл.

— А лампа где ваша? С бегущими лошадьми? – спросила я.

— Анчутка сломала, – Пётр Олегыч щёлкнул выключателем, и на потолке загорелась одна из люстр – с длинными, как у троллейбуса, усиками. – Тоже заходила в гости как-то.

— А это правда, что вы рисовали мультфильмы? – спросил Сашка.

Сосед отхлебнул чаю и поднялся.

— Вот, – протянул он синюю тетрадь. – Художник бывшим не бывает!

Пётр Олегыч надавил на уголок большим пальцем, страницы понеслись перед нами, и смешной человечек с тростью пошёл по краю, расставив носки ботинок в разные стороны и пружиня коленками. Вот он оглядывается, здоровается с кем-то невидимым, расстраивается, что его не поприветствовали в ответ…

— Подождите! – Сашка поймал его руку. – Как вы это делаете?

Он сам стал медленно листать страницы. На каждой человечек был замерший, неживой.

— Как он у вас только что ходил? – продолжал недоумевать Сашка.

Я сидела гордая, потому что видела лампу. Мой восторг от движения, сложенного из множества изображений, был уже второй раз, а значит, то было уже знание.

Пётр Олегыч довольно молчал. Вдруг Сковородка как впрыгнет на кровать, как начнёт на рогатого оленя лаять! А вдалеке что-то громыхнуло. Я этот звук знаю: так наша картонная дверь, ведущая на общий балкон, хлопает от сквозняка.

Сашка руку к ковру приложил:

— Дует!

Тут я своим третьим глазом увидела, что за ковром тоннель. Пётр Олегыч давай ковёр от стены отковыривать.

— Меня однажды, давно это было, – говорит, – цыганка на улице поймала, всё за волосы тянула. В руку глянула, сокровище ждёт тебя за оленями, сказала. Я ещё тогда подумал, что она воровка, и карманы проверил. Сокровище за оленями! – Он обернулся на нас: – Поняли?

Сковородка лаяла.

Он снял ковёр, там и правда оказался круглый лаз. Пётр Олегыч взял фонарик, и мы полезли туда на четвереньках. Ползли и ползли, а Сашка приговаривал:

— Ух ты! – а Сковородка бежала первая и фыркала, разгоняя кого-то в темноте: ничего не было видно, только слышен топот маленьких ног.

Тоннель был прямой, никуда не заворачивал, и очень скоро мы очутились в просторном холле.

— Ух ты! – в сотый раз сказал Сашка.

Тут стояли игровые автоматы, наверно целая сотня. В луче фонарика серебрилась паутина, накинутая на них, как оренбургский пуховый платок. На стенах под дымчатыми стёклами тускнели старые афиши. Пётр Олегыч нажал на ручку бархатной двери и вошёл внутрь большого и гулкого пространства.

— Ау-у-у! – крикнула я, представляя себя Пиноккио внутри рыбьего живота.

— Ау-у-у-у! – отозвалось эхо.

Пётр Олегович врубил свет.

Воткнутые в рассохшийся паркет, сложенные книжками, перед нами расстилались ряды красных кресел, кое-где накрытые плёнкой. Справа, под тяжёлым занавесом, был огромный экран. А слева, над зрительным залом, – каморка с проектором, которая осветилась приятным голубым.